All this time

Для большинства сторонних наблюдателей Тони Старк — это яркий взрывной коктейль из гениальности, самоуверенности, дерзости, харизматичности и фирменного остроумия. Для тех, кто знает его достаточно хорошо, для своих, Тони — человек с золотой головой и огромным золотым же сердцем и плюс к тому… Ну да, все перечисленные выше качества. Стивен Стрэндж одинаково любит обе эти ипостаси. И если уж говорить о любви…. Тони любит узнавать и создавать новое. Он страстно, увлечённо тянется ко всему неизведанному, неиспытанному и невозможному. Тони вообще обожает бросать вызов невозможному — кажется, это давно стало краеугольным камнем его работы и даже самой жизни. Наблюдать за ним в мастерской всегда интересно. Тони замирает в любимом кресле на колёсиках перед одним из рабочих столов, обдумывая новый проект. Периодически, вроде бы ни с того ни с сего он озвучивает какие-то свои мысли или идеи, а Пятница, очевидно, привыкшая к его стилю работы, моментально подхватывает их, анализирует и откровенно сообщает все плюсы и минусы. Затем, когда идея более-менее оформится, Тони нередко просит электронную помощницу создать виртуальную модель будущего изобретения. Сам он тем временем срывается с места и вихрем проносится по всей мастерской — отчасти из-за снедающих его любопытства и нетерпения, отчасти для того, чтобы собрать кое-какие важные детали и инструменты, слишком хрупкие для того, чтобы их перемещение можно было доверить старательному, но грубоватому и неуклюжему Дубине. Если работа требует полной концентрации внимания и осторожности, Тони предпочитает выполнять её сам, медленно и кропотливо, причём в мастерской при этом царит полнейшая тишина. Однако в большинстве случаев он велит Пятнице включить «что-нибудь пободрее» — классический рок чаще всего, — и даже сам подпевает или хотя бы притоптывает в такт, стремительно перемещаясь от одного длинного, заваленного всевозможными инструментами и металлическими деталями стола к другому. Вкупе с малопонятными неспециалисту словечками, которыми он время от времени обменивается с Пятницей или Питером, если они работают над чем-нибудь вместе, всё это кажется своего рода магическим ритуалом и, пожалуй, в определённом смысле им и является. Да, во всём, что касается его работы инженера и изобретателя, Тони, бесспорно, гениален. Правда, как и всякому гению, порой ему необходим голос разума, который напомнит, что не мешало бы что-нибудь съесть, отдохнуть и поспать и что можно не тащить тяготы всего мира на своих плечах — даже если они, эти плечи, железные в прямом и переносном смыслах. Тони действительно зачастую взваливает на себя слишком много всего, а если и позволяет себе какое-то послабление, то очень скоро начинает испытывать чуть ли не вину за это. Иногда вина, отчаяние, растерянность или гнев не дают ему спать ночами, а порой бессонница приходит просто так, без видимой причины. В таких случаях Тони особенно нуждается в помощи с тем, чтобы просто успокоиться, расслабиться и заснуть наконец спокойным, крепким сном. Хотя он практически никогда не просит о помощи прямо из-за своего невероятного упрямства, самоуверенности и гордости, это не проблема — Стивену не нужно слышать собственно просьбу, он и так знает, чувствует тот самый момент, когда Тони особенно нуждается в нём. Кроме того, он старается, по возможности, быть причастным и к работе команды Мстителей: участвовать в обсуждении планов, а после — быть рядом с Тони и страховать его, к примеру, в бою. И это очень хорошо, ведь тот всегда рвётся вперёд, в самое пекло, игнорируя боль или усталость. Он терпеть не может, когда Стивен пытается защищать его, бесится, когда тот, по собственному выражению Тони, «носится с ним как идиот». И в чём-то Стивен даже понимает его: он и сам злится, когда замечает, что Старк норовит заступиться за него, — но ничего не может с собой поделать. В конце концов, опасение невольно обидеть или разозлить Тони — ничто в сравнении с раздирающим Стивена на части страхом однажды попросту его потерять, потому что тот совершенно не умеет щадить себя. И ведь никогда, никогда не признается сам, упрямый болван, что ему больно, или плохо, или не хватает сил! Стивен всегда говорит, что если не магия, то Тони точно доведёт его до безумия и до совершенно седых волос. Тони в ответ беззаботно ухмыляется и обещает любить его даже таким: седым, выжившим из ума столетним колдунишкой. Это значит — читай между строк, — что Стивену предстоит сходить с ума от беспокойства и любви к этому невозможному человеку до ста лет как минимум. «Вот и хорошо», — облегчённо думает Стивен, но не говорит этого вслух, чтобы не поощрять безответственное отношение Тони к собственному здоровью и жизни. Тони на самом деле живёт в каком-то безумном, одному ему понятном и подходящем ритме. Углубившись в работу, он может не спать буквально сутками, может продолжать трудиться даже после затяжного боя, до тех пор, пока Мстители не одержат полную победу над очередным врагом, — а затем так же, целыми днями, отсыпаться. Невозможно понять, сова Тони или жаворонок: никакая птица не выдержала бы его графика. Правда, в последние несколько лет Тони всё же старается соблюдать какой-никакой режим. Стивену нравится думать, что в этом, хотя бы отчасти, есть и его заслуга. Несмотря на внушительный банковский счёт, Тони достаточно непривередлив в быту и неприхотлив в еде. То есть, он, конечно, любит время от времени затаскивать отчаянно упирающегося Стивена в какие-нибудь неоправданно дорогие модные рестораны либо заказывать на дом, на базу Мстителей или в Санктум Санкторум какие-то невообразимые деликатесы. Но точно так же, с не меньшим, а то и с большим удовольствием, Тони откликается на предложение Стивена заказать еду в одном из скромных маленьких ресторанчиков азиатской кухни, к которой неравнодушны они оба, либо запросто поужинать пиццей. Время от времени они даже пытаются приготовить что-нибудь сами, сообща — простые «холостяцкие» блюда, ничего необыкновенного. Иногда им это даже удаётся. Точно так же обстоят дела и с одеждой. Гардероб Тони представляет из себя причудливую смесь из роскошных дизайнерских рубашек, пиджаков, брюк и прочего и изрядного количества потрёпанных, выцветших джинсов, толстовок, а также самых разнообразных футболок и регланов — в основном, с эмблемами рок-групп либо с какими-то забавными шуточными рисунками, — купленных, судя по всему, в ближайшем Волмарте*. И те, и другие вещи Тони носит с одинаковым удовольствием и даже блестяще сочетает их между собой. Поскольку Стивен и Тони, по сути, живут на два дома, то и платяных шкафа у них два: часть одежды Тони давным-давно осела в Санктуме, кое-что из вещей Стивена хранится в спальне Тони на базе. По большей части, это, конечно, просто удобные домашние штаны и футболки, хотя и в Санктуме, и на базе на всякий случай также имеется по несколько комплектов сменной одежды «на выход». Не трудно определить, какой из их уже общих шкафов или полок кому принадлежит — вещи Стивена всегда и везде лежат или висят аккуратно, ровно и точно на своих местах, тогда как одежда Тони неизменно пребывает в абсолютном хаосе. Стивена, как ни странно, даже не слишком-то раздражают вечный беспорядок в шкафу Тони, который он частично перенёс и в его шкаф, или его привычка оставлять и бросать свою одежду где и как попало. Тони же и вовсе считает, что их вещи, их порядок и хаос, в конечном счёте отлично гармонируют друг с другом. Конечно (потому, что Тони порой может быть действительно невозможным, невыносимым засранцем, да и Стивен, бывает, ведёт себя ничуть не лучше), время от времени они спорят и даже ссорятся. Иногда — по делу, но чаще всего из-за сущей ерунды, из-за накопившихся усталости, раздражения и тревоги. Порой доходит до того, что Тони и Стивен, наговорив друг другу обидных, остро врезающихся в сердце слов, разбегаются по разным углам, в Санктум и на базу. Правда, долго не выдерживают: либо один, либо другой являются с повинной, чтобы помириться. Примирения тоже происходят у них по-разному: бурно и страстно, с порванной в спешке одеждой, сброшенными со стола или опрокинутыми по дороге в спальню вещами, укусами и царапинами на шее и плечах… либо, наоборот, тихо, покаянно, с осторожными объятиями, облегчёнными вздохами, с пальцами, с бережной лаской пробегающими по волосами или щеке. Одно из их примирений, стараниями Тони, и вовсе получилось одновременно совершенно дурацким и чертовски забавным: когда он, пытаясь вытащить-выманить Стивена из зеркального измерения, в котором тот замкнулся после довольно серьёзной размолвки, писал на листочках всякие глупости, вроде: «Если ты простишь меня, обещаю раз в неделю лично, своими руками стирать и гладить твой Плащ», — и с умоляющим видом «прижимал» их к воздуху, как к стеклу — разумеется, совсем не в том месте, где на самом деле находился излом пространства. Надо ли говорить, что Стивен сдался с прискорбной быстротой? Хотя его так и подмывало побыть в зеркальном измерении подольше и посмотреть, какие ещё смешные, безумные и нелепые обещания даст ему Тони в обмен на прощение. Из них двоих Тони определённо более романтичен и больше склонен к ярким и запоминающимся романтическим жестам. Конечно, нередко романтичная часть натуры Тони проявляет себя в каких-то совершенно дурацких, киношно-шаблонных затеях, вроде того случая с совместным принятием ванны со свечами и лепестками роз или неоднократных безуспешных попыток самостоятельно приготовить завтрак с кофе и непременно притащить его Стивену в постель. Как результат: не поддающееся исчислению количество загубленных продуктов и даже уже готовых, чудом вполне съедобных завтраков в тех случаях, когда Тони по ошибке забредал не туда — а в доме волшебника, который волшебный сам по себе, возможностей забрести не туда пруд пруди. И Стивену же в итоге и приходилось возвращать этого горе-романтика в родное измерение! Иногда, если на Тони находит какое-то особенное вдохновение вкупе с желанием покрасоваться и шикануть, он устраивает нечто более масштабное, чем завтраки в постель и ванны с цветами — вроде роскошного ужина на двоих на крыше одной из нью-йоркских высоток или зафрахтованного частного самолёта, который должен доставить их в какое-нибудь райское местечко для романтичного уик-энда на двоих. Стивен, разумеется, может буквально в одно мгновение переместить себя и Тони куда угодно безо всяких самолётов. Но в таких случаях он никогда не указывает на это, позволяя Тони практически любые широкие и самую малость безумные жесты, зная, насколько важно для него иметь возможность их совершать, насколько ему это нравится. Собственно, если уж быть до конца откровенным, Стивену это нравится тоже — что и говорить, Тони Старк умеет ухаживать красиво, так, что перехватывает дыхание. И, хотя Стивен не всегда может выразить свои восхищение и признательность вслух, Тони, очевидно, прекрасно понимает его вовсе без слов. Во всяком случае он выглядит просто до безобразия довольным собой, когда ему удаётся поразить «самого Верховного мага Земли». Но больше всего Стивен любит и ценит третью разновидность романтичности Тони — ту, которую он демонстрирует чуть ли не ежедневно, вероятно, даже не задумываясь об этом. Тесно переплетаясь с заботой, беспокойством и нежностью, она проявляется в мимолётных прикосновениях и поцелуях, в вовремя, без просьбы приготовленном горячем чае или наброшенном на плечи тёплом пледе. По правде, от таких вещей сердце Стивена затапливает теплом и признательностью сильнее, чем от всего прочего. Тони — прекрасный отец, он буквально создан для того, чтобы быть лучшим на свете папой. Скорее всего, так происходит потому, что в его душе всё ещё живёт тот любопытный, бесстрашный и своевольный мальчишка, каким он, вероятно, был когда-то. Стивен тоже, по большей части, довольно сносно ладит с детьми, хотя он, скорее, предпочтёт роль старшего друга, а не родителя или наставника. Но ему нравится наблюдать за тем, как Тони успешно справляется с обеими этими ролями, с одинаковым удовольствием возясь с маленьким Морганом или исподволь, ненавязчиво обучая и наставляя Питера Паркера. Стивену вообще нравится незаметно, как он надеется, наблюдать за Тони в самых разных ситуациях, подмечая и бережно сохраняя в памяти маленькие детали: то, что Тони засыпает всегда на левом боку, засунув руку под подушку, но часто просыпается под утро, от дурного сна или просто по привычке, и какое-то время наблюдает за спящим рядом с ним Стивеном, а по утрам он бывает измотанным, хмурым, но никогда не сонным, словно одновременно с восходом солнца где-то внутри него щёлкает выключатель с подписью: «Безудержная энергия». То, что обычно Тони начинает пить свой кофе с одного большого глотка, обжигаясь и шипя, а потом, увлёкшись разговором или работой, начисто о нём забывает, пока напиток совершенно не остынет и Стивен не подсунет ему новый. То, как, задумавшись, Тони безотчётно постукивает пальцами по губам или подбородку, и то, как тихо, едва слышно вздыхает, опустив голову Стивену на плечо или на колени после долгого, утомительного дня, позволяя усталым векам скрыть свои пытливые яркие глаза. То, как Тони целует Стивена тысячей разных поцелуев: медленных, упоительно долгих и чувственных, быстрых и обжигающих, осторожных и нежных — и то, что он шепчет ему, когда они остаются наедине… Стивен счастлив, что может замечать и запоминать, сохранять в памяти все эти маленькие детали, что может видеть Тони разным, любым. Ему до сих пор, признаться, порой не верится, что всё, что у них есть, всё, что между ними произошло и происходит, они вместе — это на самом деле. Но вот эти фрагменты, частички его личного знания о Тони — знания, доступного очень немногим, а то и ему одному, — раз за разом доказывают Стивену, что всё правда. Что Тони — его, а он — Тони. Стивен может только надеяться и верить в то, что это не закончится, не исчезнет — ведь бывают же на свете чудеса? А со всем остальным они с Тони уж как-нибудь справятся — вместе.

***

Со стороны Стивен Стрэндж может казаться — и чаще всего кажется, — надменным, необычайно умным и харизматичным, но совершенно, абсолютно неприступным человеком, уравновешенным, рациональным и расчётливым почти до холодности. Отчасти эти характеристики даже справедливы. Правда, лишь небольшое количество людей в курсе того, что Стивен Стрэндж — Верховный маг Земли, который, вместе с горсткой других волшебников, ежедневно и ежечасно ограждает их реальность от различных мистически-магических угроз, вроде могущественных демонов или тёмных магов из других измерений. И ещё меньшее количество избранных знает, каков Стивен на самом деле, под всеми этими слоями неприступности, надменности и рациональности — знает о его самоотверженности, милосердии, преданности и о многих других прекрасных, выдающихся личных качествах, которые говорят о нём гораздо больше, чем предназначенная для чужаков маска холодного профессионализма и отстранённости или временами дающие о себе знать остатки некогда непомерно раздутого эго. К счастью, Тони Старк в числе тех немногих, кто знает и любит настоящего Стивена Стрэнджа. И ему никогда не надоедает узнавать больше. Стивен любит магию. Нет, не так — Стивен обожает магию. Он страстно, самозабвенно увлечён ею, увлечён тем, чем занимается. Тони жалеет иногда, что не знал Стрэнджа раньше, к примеру, во времена его учёбы на медицинском или работы нейрохирургом — потому, что Стивен наверняка был очаровательным, по уши зарытым в учёбу ботаником и вот так же целиком и полностью отдавался своей работе. С другой стороны, наблюдая за Стивеном теперь, Тони может получить некоторое представление о том, что он пропустил. Прежде всего, Стивену никогда не надоедает изучать магию, узнавать что-то новое, будь то очередное заклинание или кусочек тайной, временами довольно мрачной магической истории. В Санктум Санкторуме, главной магической обители-храме Нью-Йорка, где Стивен живёт и работает, помимо всего прочего, — помимо сотен необычных и весьма небезопасных вещей, — имеется также и обширная библиотека. Там есть толстенные, насквозь пропитавшиеся магией книги заклинаний, справочники разнообразных магических существ — от относительно безобидных питающихся магической энергией слизняков до жутких высших демонов, — а также древние, буквально рассыпающиеся прямо в руках свитки (Стивен трясётся над ними, как мама-медведица над своими новорождёнными медвежатами), путанные исторические хроники, каталоги с указанием имён и кратких биографий всех ныне живущих волшебников (что-то вроде колдовской «Википедии»), составленные и прежними Верховными магами, и просто магами пособия по самым разным видам магических практик… Ох, да чего там только нет! Поначалу, ещё до того, как Стивен показал ему Главный Храм, Тони трудно было поверить в то, что библиотека в Санктуме — это, на самом деле, маленькое домашнее собрание магических книг, которое не может соперничать величиной и размахом с библиотекой Главного Храма в Камар-Тадже. Однако даже если учесть то, что библиотека в Санктуме достаточно небольшая, она всё равно производит должное впечатление. В конце концов, в ней есть книги, которые дымятся, смотрят, рычат и чуть ли не кусаются, словно в каком-нибудь «Гарри Поттере»! А некоторые книги и вовсе нельзя не то что открывать и читать, но даже просто брать в руки — если не являешься Верховным магом, конечно. Тони однажды попробовал нарушить запрет, а после того, как Стивен с трудом вытащил его из того кошмарного, поистине адского места, в которое его отправила проклятая книженция, — навсегда зарёкся повторять свой опыт **. А Стивен на самом деле любит все эти чёртовы ненормальные книги. Он берёт с полки то одну, то другую, ласково поглаживает едва заметно подрагивающими пальцами корешок, — либо легонько шлёпает по нему, если книга в его руках начинает артачиться и безобразничать, — затем устраивается в любимом кресле у круглого окна с затейливо переплетёнными металлическими прутьями («С печатью Вишанти», как не устаёт напоминать-поправлять Стивен), бережно открывает книгу и… надолго выпадает из реального мира. Тони не обижается и не возражает, хотя порой чуть-чуть ревнует Стивена к его ненаглядной магии. Но… Ему нравится наблюдать за магом в такие моменты. Тони нравится смотреть, как тот сосредоточенно хмурится, вчитываясь в, должно быть, сложное место в новом заклинании либо находя в книге подтверждение каким-то своим опасениям; нравится, как подрагивают длинные тёмные ресницы Стрэнджа, пока тот быстро-быстро пробегает глазами текст; нравится, как тот несильно прикусывает нижнюю губу, азартно переворачивая страницы и как водит по строчкам тонким указательным пальцем, чтобы не сбиться. Тони восхищает бесконечная увлечённость Стивена магией, схожее с его собственным постоянное стремление узнавать что-то новое, страстная любовь к своему делу — это крошечная часть тех вещей, которые их объединяют. Но ещё удивительней делает неистовую любовь Стивена к магии даже не то, что он, вообще-то, человек с научным складом ума, как и сам Тони. Нет, любовь Стивена к магии, его готовность и стремление как можно лучше исполнять обязанности Верховного мага, особенно удивительны потому, какую цену приходится за всё это платить***. О, Мстители тоже платят свою цену так или иначе, каждый из них — и Тони в этом не исключение. Стивен частенько упрекает его в излишней жертвенности, в том, что он слишком сильно рискует и слишком часто забывает о себе, но кто бы говорил о жертвенности? Уж точно не тот, кто однажды добровольно позволил кошмарному тёмному демону раз за разом жестоко убивать его, чтобы не дать тому добраться до ни о чём не подозревающего человечества. Тони был в ужасе, когда узнал о той давней истории с Дормамму — узнал из-за случайной, неосторожной оговорки Вонга, а затем, почуяв недоброе, просто-напросто вытряс из недовольного Стивена все подробности. И да, его рассказ определённо добавил к списку ночных кошмаров Тони пару-тройку новых, не говоря уже о том, насколько он усилил его навязчивый страх однажды потерять Стивена. Если бы только тот не был таким невозможно упрямым ослом, таким невероятным, самоуверенным гордецом, таким, наконец, самоотверженным идиотом и сам, без уговоров и понуканий, рассказывал Тони обо всём, что с ним происходит! Конечно, Тони старается, по мере сил и способностей, помогать Стивену в его «работе» волшебником — точно так же, как Стивен старается помогать ему и другим Мстителям в их супергеройских делах, не будучи при этом супергероем. Поэтому Тони знает или хотя бы имеет некоторое представление о том, с чем Стивену приходится иметь дело. Но проблема в том, что существует целый пласт его работы, целая куча тайных, невидимых глазу сражений со злом, о которых Стивен ему не рассказывает или рассказывает задним числом — из упрямства, гордости, желания оградить Тони от собственных проблем и тревог. Вот так и выходит, что Тони лишь благодаря Вонгу узнаёт, что Стивен, оказывается, пару дней назад явился к порогу Санктума полумёртвый, потому что использовал чересчур сильное, слишком страшное заклинание, за которое ему пришлось расплачиваться буквально самим собой. Или о том, что некоторые виды магии отравляют организм Стивена и что в прошлом месяце он несколько суток провалялся в постели с сильнейшей лихорадкой, практически не приходя в сознание, пока его тело и дух, а также поспешно использованные Вонгом заклинания-антидоты не справились с ядом. А Тони всё это время полагал, что Стивен отправился в Камар-Тадж, в Главный Храм, с обычным рутинным визитом! Эта… скрытность Стивена — предмет их с Тони постоянных, бесконечных споров и ссор. Ведь сама мысль о том, что где-то там, в незримом магическом мире, в какое-то мгновение Стивен переживает сильнейшую боль, что он, возможно, буквально погибает, а Тони об этом и не догадывается… Сама эта мысль для него невыносима. К счастью, в последнее время Стивен начал идти на некоторые уступки и делиться с Тони своими проблемами. Но чаще всего Тони приходится просто наблюдать за упрямым магом и быть очень, очень внимательным: чтобы вовремя разбудить его от глубокого магического транса, подставить плечо, когда он неожиданно пошатнётся, взять его, бледного, утомлённого, за руку, усадить на диван либо в кресло и заставить рассказать, что у него болит или что его тревожит. Но не то, чтобы ему приходилось вот так нянчиться со Стивеном всё время — вовсе нет. В повседневной жизни тот на удивление неприхотлив. Так, помимо, очевидно, предоставляемого ему автоматически, вместе с должностью Верховного мага, причудливого колдовского костюма, — считая и Плащ левитации, который, правда, скорее товарищ Стивена, чем предмет одежды, — у него не так уж много вещей. До того, как Тони беззастенчиво перетащил к нему в Санктум часть своего собственного обширного гардероба, платяной шкаф в спальне Стрэнджа был заполнен хорошо, если на четверть — а ведь шкаф-то огромный! Должно быть, кто-то из прежних Хранителей Нью-Йоркского Храма был тем ещё щёголем. Как бы там ни было, но вещи Тони определённо внесли в комнату Стивена значительное оживление: в буквальном смысле, потому что всё его имущество, начиная с книг, амулетов и пары памятных безделиц и заканчивая немногочисленной «нормальной» одеждой оказалось разложено и расставлено буквально под линеечку, словно в музее. Стивен и сейчас предпочитает всё тот же строгий, прямо-таки армейский (докторский) порядок и с явным неодобрением поглядывает на разбросанные тут и там по всей комнате вещи Тони, хотя сложить аккуратно и их не пытается, уважая чужие привычки и предпочтения. Не то, чтобы Тони было так уж сложно повесить свой пиджак на плечики и в шкаф, а не кое-как швырнуть его на стул с вывернутыми рукавами, или сложить свои футболки на полке более-менее ровной стопкой, как это делает Стивен. Но его бесконечно забавляют и подчёркнутая аккуратность мага, в которой есть что-то от мальчишки-отличника, лучшего ученика школы, и то возмущённое, чопорное, чуть ли не страдальческое выражение, с которым он смотрит на создаваемый Тони хаос. Это своего рода игра, глупое и забавное противостояние между ними, практически неиссякаемый источник подколок и шуточных перепалок, понятных только им двоим. Так же хорошо совпадают они и в вопросах еды. Нет, конечно, время от времени Стивен включает режим доктора и читает Тони нудные лекции о важности правильного питания. Тот только раздражённо отмахивается или театрально закатывает глаза к потолку, потому что Стивен, на самом деле, и сам далеко не всегда питается здоровой пищей. Насколько можно судить по содержимому его холодильника, рацион доктора Стрэнджа по большей части состоит из различных полуфабрикатов и самых простых, базовых продуктов, из которых можно легко и быстро приготовить какое-нибудь элементарное блюдо, вроде яичницы с беконом. Однажды утром, обшарив кухонные шкафчики, Тони обнаружил в одном из них хлопья, которые внезапно разбежались из его миски во все стороны, прежде чем он успел добавить в них молоко. Потрясённый Тони тогда не выскочил из-за стола только потому, что заметил тщательно сдерживаемую, подрагивающую в уголках губ мага улыбку и вовремя понял, что его просто-напросто гнусно разыграли. От еды на вынос из маленьких ресторанчиков индийской или китайской кухни, как и — о, ужас! — фастфуда Стивен, как правило, тоже не отказывается, оправдывая это тем, что его скромных доходов в любом случае не хватило бы на здоровую еду из эколавок или на походы в хорошие рестораны. Насчёт скромных доходов он не шутит: зарплата Верховному магу Земли почему-то не положена, а того, что ему платят — и то не всегда, — за избавление от демонов, духов и проклятий простые обыватели, хватает лишь на самое необходимое. Тони мало что может тут поделать. Он знает наверняка, что Стивен сочтёт оскорбительной любую попытку предложить ему деньги — хоть из фонда Мстителей, хоть из собственного кармана Тони. Из-за этой же гордости и независимости Стрэнджа со временем он всё реже вытаскивает его в дорогие и фешенебельные рестораны, где вероятность встречи с кем-то, кто знал Стивена в прежней жизни, знал его преуспевающим и хорошо обеспеченным нейрохирургом, значительно возрастает. Благодарные бывшие пациенты — это одно, но куда чаще они сталкиваются с бывшими же, так сказать, заклятыми коллегами Стивена, которые сразу после первых приветствий забрасывают его довольно бестактными вопросами о нынешней работе и жизни. При этом в их взглядах читается смесь жадного любопытства, снисходительной жалости и превосходства, а то и злого торжества — ведь Стивен Стрэндж, некогда такой знаменитый, блистательный и надменный, упав с той высоты, которой ему удалось достичь на врачебном поприще, буквально разбился вдребезги и больше не является их конкурентом… Надо ли говорить, что в подобных случаях Тони всякий раз едва удерживается от того, чтобы вскочить с места и закрыть напряжённого, как струна Стивена собой, спрятать его от этих пронизывающих, ранящих взглядов, а лучше — вмазать как следует очередному «старому знакомому» из мира медицины? Он знает, что фактического повода для подобных действий у него нет, знает, что Стивен прекрасно может постоять за себя: тот всегда бросает ему короткий предостерегающий взгляд, прося не вмешиваться. Но Тони присуще сильное стремление защищать, даже опекать дорогих ему людей от каждой, пусть и мнимой угрозы, от любых тревог и огорчений, так что он с трудом сдерживает себя. И вот, чтобы не ранить лишний раз самолюбие Стрэнджа и чтобы надёжно оградить его и себя от неприятных встреч с неприятными людьми, Тони всё реже просит Пятницу забронировать на вечер столик в очередном роскошном ресторане. Вместо этого он заказывает еду на дом либо вместе со Стивеном готовит что-нибудь не слишком заковыристое, причём этот последний вариант, по правде, нравится ему больше всего. Очень уж здорово, тепло и приятно возиться вместе на кухне, то и дело сталкиваясь плечами и боками у разделочного стола и плиты, слушать глубокий, бархатистый голос Стивена, который мурлычет себе под нос какую-нибудь песенку, а иногда — ловить и облизывать его прекрасные, длинные, чуть подрагивающие пальцы, даже если они совсем не испачканы. Да и еда, приготовленная ими самими — Тони мог бы поклясться! — вопреки всем ожиданиям кажется вкуснее любой другой. В их паре Тони вообще объективно более романтичный — более склонный к эффектным романтичным жестам, как минимум. Ему нравится ухаживать за Стивеном, устраивать для него какие-то необыкновенные сюрпризы, чтобы увидеть, как в первое мгновение его глаза вспыхнут от удивления и восторга — и это при том, что Стивен сам, в любой момент может сотворить какое-нибудь невероятное чудо при помощи магии! Конечно, он старается держать лицо и не демонстрировать своё изумление и восторг слишком явно, но Тони понимает — по глазам, по тронувшему высокие скулы и щёки слабому румянцу, по короткой, но искренней улыбке на губах… И по неловким словам благодарности, которые кажутся ему особенно трогательными. Стрэндж и сам время от времени устраивает ему сюрпризы: показывает какой-нибудь потрясающий, нереальный фокус при помощи магии или в одно мгновение открывает для них проход в любую точку земного шара, а порой даже позволяет Тони осторожно, краешком глаза заглянуть в один из бесконечного множества миров мультивселенной. Для Стивена это не столько даже романтические жесты, — хотя и не без этого, — сколько стремление познакомить Тони с чем-то невероятным, с чем-то захватывающим и волшебным. Что же касается романтики, то Стивен, насколько может судить Тони, больше всего любит и ценит самые простые, бытовые её проявления, вроде мимолётных, совершенно невинных поцелуев и касаний или маленьких заботливых жестов. И Тони, на самом деле, солидарен с ним. Их обоих, его и Стивена, достаточно помотало по бурным житейским морям, знавали они и долгие одинокие плавания по безбрежному холодному океану… По этой причине они способны по достоинству оценить безыскусные, но бесконечно ценные и дорогие проявления привязанности, заботы и любви, само ощущение безопасности, тепла и уюта, ощущение семьи, разделённое друг с другом. У них со Стивеном действительно есть семья — и даже не одна. Помимо их собственной маленькой необычной семьи есть ещё одна, большая и тоже очень своеобразная — Мстители. Со временем Стивен, как бы отчаянно он этому не противился, стал её неотъемлемой частью. Милый, наивный доктор Стрэндж, всерьёз надеявшийся, что сможет держаться особняком! Ему стоило бы знать, что Мстители обычно крепко хватаются за тех, кто им нравится, кого они хотят заполучить для себя, а Тони — тот хватается крепче всех. Теперь, к нынешнему моменту, Стивен уже прочно вошёл в их разношерстную компанию-команду, хотя он продолжает настаивать на том, чтобы участвовать в их миссиях неофициально, да и не во всех из этих миссий он участвует из-за своей собственной «работы» Верховным магом Земли. Но он привык, притёрся и вполне неплохо ладит практически со всеми Мстителями — а с некоторыми, к тихой собственнической досаде Тони, Стивен даже дружит. С другой стороны, глупо было бы ревновать Стивена к Паучку, Питеру — после самого Тони именно с мальчиком у мага установились самые близкие и доверительные отношения. Тони и не ревнует: он радуется тому, что Стивен не меньше его заботится и тревожится о Питере, интересуется его жизнью и будущим, пусть и показывает это не так явно. А уж то, с какой трепетной нежностью Стивен относится к его сыну, Моргану, и вовсе делает Тони безмерно счастливым. Стрэндж отчего-то вбил себе в голову, что он не слишком-то хорош в общении с детьми. Но это глупости, ведь дети, Морган и Питер, — Стивен часто шутит, что Тони будет называть и считать Паркера «малышом» и в его двадцать пять, и в тридцать пять лет, и вообще всегда, — так вот, дети его просто обожают. Да и как могут дети не любить волшебника? … Иногда Тони чувствует себя скупцом, скрупулёзно и жадно собирающим блестящие золотые монетки и редкие драгоценные камни собственного, личного знания о Стивене, чтобы потом, спрятав их от чужих глаз, любоваться ими и бережно хранить для себя одного. Все эти маленькие детали, которые другие люди если и замечают, то едва ли запоминают, Тони, напротив, буквально впитывает в себя: то, что Стивен больше всего любит засыпать, обняв его за талию или хоть как-то коснувшись, и то, что засыпает он всегда ровно, чинно, как-то аристократично даже, а просыпается — весь взъерошенный и помятый, удивительно домашний, удивительно человечный, с трогательно отпечатавшимся на щеке углом подушки и, ещё толком не проснувшись, сонно моргая, первым делом слабо улыбается Тони и шепчет «Привет» или «Доброе утро». То, как Стивен поглаживает кончиками подрагивающих пальцев корешки книг, выбирая, какую из них взять с полки, либо точно так же безотчётно оглаживает этими красивыми, тонкими пальцами тёплые бока кружки с травяным чаем, да и вообще — то, что он больше не пытается скрыть, как-то спрятать свои дрожащие руки хотя бы дома, потому что Тони, кажется, постепенно приучил его не стесняться их. То, что от огорчения на его лбу, почти между бровей, появляется хмурая складка и то, как она неизбежно разглаживается, когда Тони, обхватив ладонями эту упрямую голову и наклонив её к себе, осторожно прижимается губами к прохладной светлой коже. То, как дрожат ресницы Стивена, как загорается румянцем и жаром его кожа, когда Тони его целует, и то, как Стивен целует его сам — нежно, страстно, отчаянно, дразняще, умоляюще, всё это вместе… Вот эти драгоценные моменты, эти фрагменты целого Тони собирает, присваивает себе один за другим и таким образом словно понадёжнее присваивает самого Стивена, привязывает его к себе. Тони слишком хорошо, увы, знакомы страх и боль потери, он многое и многих терял, но Стивен Стрэндж — тот, кого он не потеряет ни за что и никогда. Потому, что только он, из всех людей, знает Стивена не с какой-то одной стороны, а целиком, всего, во всех этих маленьких деталях, а Стивен точно так же знает и любит всего Тони. Нет, этого они не лишатся. Тони часто повторяет это про себя, как мантру, как заклинание, и действительно очень старается верить в его силу — ведь бывают же на свете чудеса? Им со Стивеном только бы не потерять, только бы остаться вместе, а со всем остальным?.. Ха! Они обязательно справятся.