Умершие слова, неумершее значение

Он вплетает перья и бусины в волосы всякий раз, когда отправляется на территории кочевых кланов. Каждый раз по-разному, но неуловимо одинаково. Вивек не знает, но чувствует — знаки, которые Аландро оставляет, несут единое значение независимо от прически и одежд. Россыпь костяных и деревянных бусин, точное число которых никто так и не смог подсчитать, восемь белых и столько же черных перьев, одно красное… Вивек не знает, какие именно оттенки смысла несет каждая вещь, но он догадывается, что оно значит в целом. Нужно быть слепым, глухим и жить в пещере под землей, чтобы настолько не понимать обычаи кочевников. Аландро без слов называет себя и свой статус тем, кто захочет узнать его прежде, чем пригласит в дом или расстреляет из лука. У кочевников слишком много языков, и не у всех кланов есть письменность — или желание вести переговоры с чужаками — но знаки умеют читать все. Аландро никогда не меняет их в своих волосах — конечно, они изменялись вслед за прической, но значение не изменить так просто — не в этом случае. Аландро всегда чередует белое с черным, бусины с перьями, кости с камнями — красное перо выбивается из порядка, но есть-неизменно, ничем не уравновешенное, ничему не парное. Вивек знает — после войны Аландро стал собирать слишком отросшие волосы в хвост и перевязывать их лентой цветов индорил, но эта лента — не пара и не противовес семнадцатому перу. Она просто другое — и не принадлежит миру кочевников, как сам Аландро не принадлежит миру оседлых. Но он вплетает ленту, темно-синюю с золотой каймой, слишком выбивающуюся, слишком кричащую о себе, чтобы никто больше не сомневался в том, кому он сейчас служит. Аландро говорит, что он — семя без племени, дитя без крови — и потому не может ходить под чьим-либо знаменем. Аландро говорит, что он одинаково чужд всем кочевым и оседлым кланам, и потому не должен осквернять других своими попытками стать одним-из-сотен. Аландро говорит, что он будет следовать за Нереваром даже в посмертии, потому что тот единственный может быть ему господином. Аландро вообще слишком много говорит — и отнимает хлеб у Вивека. Это Воин-Поэт должен жечь сердца и умы словами и вскрывать языком душевные раны. Аландро же взрезает словами кишки и радостно выпускает дерьмо наружу. Глупцы-самоубийцы есть сейчас и всегда будут — они требуют от Аландро слов, и любви, и почтения, забывая, что именно он вспарывал недам животы и дырявил легкие до того, как в их горле рождался Крик. У того, кто мог переломать неду кости одним усилием воли, достаточно слов, чтобы утопить Ресдайн в новой войне, но Неревар против — и Аландро разжигает только гнев и глухую ярость в кимерах и страсть в сердце самого Вивека. Синий и золотой идут Аландро; черный и белый, кости и камни — тоже. Красный ему не идет вовсе — как не идет сочетание всего и сразу. Вивек слушает струны мира и бой барабана рока, и когда он слушает музыку, в которую Аландро облачает себя в такие дни, ему становится слишком плохо. В знаках, которые носит Аландро, нет гармонии, а смысл — страшен. Оно выглядит не так, как должно бы выглядеть. — Может, вытащишь к скампам красное? — Да, без него можно примирить индорильскую синеву с кочевничьими пеплом и сажей, золотые нити с костями и камнем — или заставить одно подавить другое. — Нет, Векк, — говорит Аландро, поправляя неправильно-яркое перо, чтобы его было лучше видно. — Я в любом случае остаюсь для них тем, кем меня называют. Червь, решивший покорить солнце, однажды отрастит крылья и в самом деле его сожрет, если тысячи тысяч поверят в возможность этого. — Если тысячи тысяч поверят в то, что о тебе пишут придворные летописцы, многое изменится. Вивеку не нравится сочетание красного с остальным — но еще больше не нравится сочетание Аландро с недружелюбными к нему велоти. На Сула реагируют разно: одни падают ниц, другие отводят взгляд… Но чаще всего тянутся к оружию — или пытаются испепелить взглядом. Нет разницы, кочевник или оседлый, но кочевники реагируют более остро. — Многие знают меня если не в лицо, то по моим качествам. Дети ветров и дорог не верят и не поверят словам, написанным в постоянстве, сколько бы их ни повторяли. Этого не изменит даже то, что хортатор хочет сделать с языком своего народа. Вивек смотрит — и видит. Кольчуга, легкая, точно тень, но прочная, точно основы мира. Оружие, рожденное льдом и лавой, заговоренное криком боли и криком страсти и омытое кровью врагов и слезами счастья. Спокойствие, скрывающее сердце бури, и незримый яд слов, отравляющий вернее любого проклятия. Вивек видит — и понимает. — Мне много где не рады, Векк, но изгнанникам, скрывшим свое изгнание, не рад никто. Меня знают, и знают то, что я несу волю хортатора всех велоти, и мне помогает благословение звезд. Они не рискнут навлечь на себя гнев и скверну моим убийством. Я не умру в этот раз. Вивек подходит и кладет руки на чужие плечи. Кольчуга, неактивная, не видящая угрозы, пропускает сквозь себя, позволяет почувствовать мягкую ткань дворцовых одежд и жар тела. — И все равно я поеду с тобой. Аландро отстраняется, вполне дружелюбно скалясь, и вытаскивает у Вивека из-за пояса кинжал, слишком хорошо знакомый им обоим. — Меня берегут звезды и сама Азура. Хватит хранителей на одного меня. Ты нужен здесь больше, Воин-Поэт. Аландро целует его в нос, а затем резко втыкает чужой кинжал в стену. Краска крошится, а дерево, которым обшит камень, скрипит. — До встречи, Векк. И исчезает в лиловых искрах быстрее, чем получает ответ.