Умершие слова, неумершее значение

Дагот устало потер глаза. Островной мальчишка, очередная блажь Неревара, казался жутким. Было в нем что-то совсем дикое, даже по меркам кочевника. Постоянно скалился, зыркал непривычно светлыми, почти по-нордски голубыми глазами и бросался на всех, кто смотрел на Неревара косо… впрочем, с Вивеком, другим не менее верным пиздюком, он сшибался всякий раз, когда видел, без особой на то причины. Он был просто ебанутым — и продать бы его по-хорошему тем же двемерам или выгнать взашей на все четыре стороны, если Неревар вдруг решит играть в благородство. Но Неревар лишь отмахивался, мол, пусть ходит. Не то чтобы Ворин не пытался оставить юнца позади. Только вот по следу он хорошо шел, всегда возвращался, и хорошо, если без чьей-нибудь головы в зубах. Ворин не обманывается — кочевник, едва ли разменявший второй десяток лет, давным-давно все понял и придет рано или поздно спрашивать за все колючки в гуарьих лапах. Но он не приходит, только смотрит северным волком, обходит по широкой дуге — и ничего не говорит Неревару. И от этого как-то совсем жутко. Ворин думает, что знает ответы. Ворин думает, что знает как убедить в своей правоте. Ворин старательно не-думает, почему ему так не нравится именно этот кочевник. Он уже готов сам идти к Неревару, в очередной раз взывать к разуму: «Ну не изгоняют они молодых просто так, не сплавляют осевшим, он может принести беду, Неревар, ты ведь и сам чувствуешь», — но тот скорее всего снова отмахнется. Ворин думает, идти или не идти, но все решается за него. Полог походного шатра — хотя едва ли его действительно можно звать шатром, так, чуть более просторная, чем у солдат, палатка — откидывается. На пороге стоит тот самый мальчишка — Аландро, кажется. Он, вымытый и все равно растрепанный, скалится совсем шало, но в глазах плещется северный лед. — Ты громко думаешь. Мешаешь. Ворин Дагот ничего не говорит — по законам гостеприимства, незваный гость говорит первым — и говорит о цели. Он набирает воздуха, будто хочет сказать что-то, но на мгновение сбивается. Что-то в нем вдруг стало не то, что-то изменилось, стремительно и неуловимо. — Не узнал меня? — Он замолчал, сощурился, подошел на полшага ближе — и тут же отшатнулся, напоровшись на никогда не снимаемый ментальный щит. Раньше такие щиты не были для него преградой. — Нет, ты почувствовал, но не понял. Почти век прошел, а ты все тот же стеклянный цветок в золотой вазе, Ворин-Ур. Его голос неуловимо, но отчетливо изменился — и все стало ясным. Что-то вселилось в него. Что-то вселилось и далеко не в первый раз — тело привычно к таким нагрузкам, ни единое движение не выдает двойственность разума. — Что ты такое? Нечто усмехнулось, подошло чуть ближе и протянуло руку, почти невесомо касаясь щита, не разбивая его, но прогибая. Это слишком близко — еще немного и коснется лица, если захочет — и если сам Ворин позволит. — Я не ошиблась. Сердце твое сбросило шелка и парчу и облачилось в эбонит. Делай что должно, делай, для чего ты был на самом деле рожден. Ворин с трудом не отдернулся, не потянулся к оружию, не показал страха, хотя сейчас чему-то глубоко внутри нестерпимо хотелось сбежать. Он достаточно прятался от прошлого, и все же бледная тень отжившего вновь настигла. — Я думал, что вы не можете вселяться в тела тех, кто далеко. — Годы выживания на дешаанском дне не прошли даром — голос не дрожит, и ничто не выдает истинные чувства. Аландро, может, смог бы их уловить, но не сейчас, когда в его теле чужая воля. Кочевничья шаманка, которой Даготы много лет назад обещали в мужья одного из самых слабых сыновей, лишь как-то странно сощурилась и по-скальничьи склонила не-свою голову на бок. — Живые — нет. Меня позвали, и я пришла. Сложно сказать что хуже — живая сильная шаманка, которой много лет не было дела до беглой почти-собственности, или мертвая сильная шаманка, которой вдруг он стал интересен. Конечно, можно при желании убить тело, только духу от этого ничего не будет — просто найдет кого-то еще, — но может озлобиться, если хозяин тела для духа важен. — Почему это тело? По лицу будто проходит рябь: черты слегка искажаются — нет, становятся прежними, — но не до конца. Нечто отводит взгляд, чтобы тут же посмотреть снова. Ворин видит ясный и чистый взгляд Аландро Сула — и понимает, что не понимает уже ничего. — Я могу выдержать ее, поэтому и позвал. Его голос звучит как обычно, но дух не покинул тело — Даготы сильные маги, и хоть Ворин был посвящен лишь в малые тайны, многое он узнал обманом и силой после того, как снял золото и шелка. — Не трать лишние ресурсы. Дух, кажется недоволен, но не самоуправством хозяина, а чем-то иным. — Это мое тело, и хер бы я его тебе дал, если бы знал, что ты пойдешь в нем на блядки с этим. Аландро не без труда скрестил руки на груди: левая рука, увитая шаманскими гхартоками Уршилаку, — и как он раньше не заметил? — почти не слушалась, но правая все еще ему подчинялась. — Ты как со мной говоришь? — Что, бесит, что больше не можешь заставить меня жрать мыло и золу и перебирать зубы и кости? Кажется, они потеряли всякий интерес к чему-то вне их разделенного на двоих сознания. Ворин бы радовался, если бы этот спор — о, одна из рук уже потянулась к кинжалу, но вторая перехватила ее и держит — не был в его шатре. Он мог бы тихо уйти, но это его шатер. Пусть уходит — уходят? — незваные гости. — Я не мешаю вам? — Дагот делает вид, что ему скучно, но он напряжен и готов к любой атаке. Кажется, за нож все же хватался Аландро: он опустил руку — правую — и фыркнул. — Мешаешь. Служить мешаешь, спать мешаешь, даже беседовать с предками мешаешь. Тсогииль же, по-прежнему властная и непреклонная, пристально посмотрела Ворину глаза в глаза. И от этого взгляда по хребту будто льдом прошлось. — Нет, не мешает. Хозяин не может мешать гостю. А ты… вглядись в него хорошенько и скажи, что думаешь. Аландро показательно закрыл глаза рукой, но даже через темную от хны ладонь взгляд Тсогииль ощущался. — Нет. Я не хочу на это смотреть. Прочь из моей головы, я устал. Она лишь усмехнулась, на миг обнажив слишком острые для кимера зубы. — Зря. Гнетущее присутствие давно — давно ли — мертвой женщины ушло, остался лишь Ворин и явно измотанный, но не показывающий этого молодой шаман. — В тебе сидит какая-то древняя даготья дрянь, и я действительно не хочу в нее всматриваться. Ты и сам знаешь, что оно есть. Ты дал этому имя, и теперь вас не разделить. Он говорит медленно, тщательно подбирая слова языка, на котором говорят оседлые Дешаана. Это хорошо: тот суржик, на котором Аландро говорит обычно, до конца понимает только Вивек — и то лишь потому, что его чаще поливают грязной бранью, понятной на любом из языков велоти. — Но я пришел не за этим. — С каждым словом его голос все больше набирает силу — видимо, тело почти восстановилось после вселения Тсогииль. — Не мешай мне, и я не буду мешать тебе, пока наши цели совпадают. Я дал Неревару такие клятвы, которые не смогу нарушить даже в посмертии. Ворин не сказал, но ему и не нужно говорить — и слепому ясно, что он не верит ни единому слову. Просто так кочевники своих не изгоняют — особенно молодых. Особенно говорящих с духами и тенями. — Если не веришь моему слову — спроси Неревара, Ворин-Ур из клана Дагот. Подумай над этим. — Он ушел, не прощаясь, но этого и не нужно. Подумать действительно есть над чем. Неревар, как всегда, нашел опасную игрушку, которая видит и знает слишком многое, и не выпустит теперь из рук, пока не решит, что перевешивает: польза или вред. И Ворин не уверен, что он сам для Неревара что-то иное.