Умершие слова, неумершее значение

Он поднимает голову и шумно вдыхает носом. Воздух горчит от соли, полыни и трамы — и скорби тоже, — воздух горяч и сух. Пепел Красной Башни скрипит на зубах и сушит язык, пепел прошедшей эпохи свербит под веками и вызывал бы слезы, если бы Алан-дро еще мог плакать. Жестокое солнце Эшленда бьет его по глазам, но он не чувствует ни тепла, ни боли. Все, что он чувствует: отчаяние, вина и могильный холод. Иногда ему кажется, что вокруг него не существует ничего, кроме пустоты и первородной тьмы. Иногда ему кажется, что он давно уже умер, но почему-то ходит среди живых потерявшимся дро-м'Атра, не знающим ни забвения, ни пути к Пескам-за-Звездами. Неревар был подобен солнцу, он и был для Алан-дро солнцем. И в солнце он ищет теперь тень хортатора. Теперь он может смотреть на него без благоговения и страха. Он слеп, но слепота дала ему возможность по-настоящему видеть. Кто-то шуршит неподалеку — камни и пепел скрипят под подошвой сапог. Алан-дро вновь принюхивается, но ветер дует в другую сторону. Запаха чужака он не чувствует. Алан-дро не видит смысла бежать и сражаться — он давно утратил смысл собственного существования. Сейчас он всего лишь саллидад — мученик и мертвец, который почему-то еще жив и ходит среди живых смазанной угольной тенью. Если у путника намерения полны зла — так тому и быть. Кроме жизни брать у него больше нечего, но и та принадлежит Неревару. Алан-дро отчаялся умереть: ни оружие, ни яд, ни пламя не приносят ему смерти. Враг лишь обломает об него когти и зубы. Алан-дро садится удобней, кладет на колени хвост — наверняка поседевший и поредевший за прошедшие годы — и прикрывает глаза. Существа любой расы и вида иррационально боятся увечий. Алан-дро — теперь — считает это глупостью. Когда-то глаза его были циановы, точно звездное пламя и океанский лед. Сейчас они наверняка подобны серебристым лучам Джоун. …Интересно, что стало с лунным народом, после того как они отказали хортатору? Впрочем, со смертью Неревара все это больше не имеет никакого значения. Путник подходит все ближе. Теперь Алан-дро может учуять его запах — нагретая кость, медное напыление, смола шалка, горько-сладкая если нагреть… И как скрипят его доспехи и сапоги он тоже может расслышать. Эти запахи и звуки знакомы ему — не раз и не два он чуял его и слышал. Пусть давно, почти в прошлой жизни, но звук и запах дворцовой стражи Су’л’Алан-дро, личный телохранитель хортатора и глава карательного отряда, не смог бы забыть даже в Следующем Прыжке. — Под этим солнцем и небом этот тепло приветствует тебя, благородный сэра, — говорит Алан-дро, специально добавив в голос чуть больше мурчащих ноток. Он едва ли помнит Эльсвейр — слишком мал был, когда торговцы привезли его на невольничьи рынки Велотиида, — и акцент, и манера речи детей кадж давно стерлись из его памяти. Но ординатору — кажется, так называют теперь тех слепцов, что преклонили пред Трилжецами колени — знать об этом вовсе не обязательно. Такие как он не приходят в Эшленд просто так — и не приходят в одиночестве. Алан-дро почти слышит разлитое в воздухе пренебрежение: о, не раз и не два он доказывал перед зарвавшимися бесшерстыми велоти свою силу и свое право быть с ними наравне — и выше. Алан-дро куда больший велоти, чем многие из родовитых мальчишек, которыми ему когда-то приходилось командовать — и которых ему приходилось убивать по приказу хортатора. Те времена давно прошли, но кочевники еще помнят звук его имени — и потому пошли за ним, когда он рассказал им правду. Оседлые же предпочли забыть о нем: о каджите, который был выше любого из них, о пророке, который не боялся говорить правду, о саллидад, который еще жив лишь из упрямства… Ординатор не узнает его — это чувствуется. Но он — что удивительно — старается быть вежливым. — Я ищу племена, что кочуют в этих местах и распространяют ересь. Видел ли ты их, старик? Чужой голос молод и полон жизни. Даже жаль будет убивать. Алан-дро склоняет голову к чашке с остывшим отваром канета и коды, поводит настороженно вибриссами, чтобы не промахнуться и не перевернуть ее на ковры… И говорит, почти-издевательски медленно и размеренно. Кажется, именно так ведут себя старики его вида. — Дети моих детей зовут каджита Алан-дро, юноша. Они приносят Алан-дро дже’м’ат и садятся послушать его рассказы. Благородный сэра тоже может послушать. Алан-дро лукавит: у него не было ни жены, ни детей, но клан Гуарьих Костей, Уршилаку, принял его как старейшину и героя. Они излечили его раны, стали его руками, глазами и ушами по всему Ресдайну. Они признали его силу и навыки говорящего-с-тенями, и признали его частью народа велоти. Они стали его детьми, и даже нынешний хан, когда-то бывший амбициозным, но лишенным рода юношей, взял себе часть его имени. Алан-дро не станет предавать их. Он всего-то ушел за травами и присел отдохнуть, до стоянки племени почти что рукой подать. Он стар и слеп, но не немощен — и за всю свою непомерно долгую для каджита жизнь вскрыл тысячи глоток. Он сможет убить этого глупца-одиночку, и руки его не дрогнут. — Мне не нужны твои сказки, старик. Мне нужна информация. Алан-дро вновь поднимает морду в сторону солнца, с наслаждением вдыхает запах полыни и пепла и открывает глаза. — Алан-дро не видел племен еретиков в этих краях. Алан-дро отстал от каравана своих детей и ждет их возвращения. Или смерти, что тоже неплохо: здешние пески почти такие же теплые, как на родине Алан-дро… Он ждет досадливой брани, ждет недовольство и возмущение — в конце концов, он потратил столько чужого времени… Но сочувственного вздоха и жалости не ожидает. В намерениях ординатора нет угрозы, лишь сожаления. — Мне жаль, — говорит он без лжи и лукавства. — Я мог бы помочь, отвести к своим, если вы готовы на дальний путь… И Алан-дро передумывает его убивать. Этот мер не безнадежен, и сердце его полно искренней веры в хортатора, а тени — сомнений. Кровь кочевников нужно иногда разбавлять… — Не стоит, мутсэра. Если мне суждено умереть не в окружении внуков, а среди чужих песков, что ж… вар вар вар, так бывает. Доспехи снова скрипят, а пепел шуршит под стопами. Алан-дро для вида думает несколько мгновений, а затем окликает: — Подожди, добрый юноша, — и когда слышит, что мер остановился и вновь подошел, продолжил. — Твое сердце полно добра и света. Я хотел отдать это своим детям, но сейчас вижу, что сердца их черны. Я умру здесь, но память должна продолжать жить. Это реликвия моей семьи, дарующая везение. Алан-дро запускает руку под одежды, скребет когтями у сердца — Призрачная Кольчуга отзывается на его зов, и подходящая последовательность колец и ремешков вытягивается из нее без труда… Едва ли кто из нынеживущих сумеет понять, что за чары на самом деле наложены на эти кольца. — Я не могу принять этот дар, — не говорит, шепчет юнец, но тени его полны тьмы и жажды. Кольца Кольчуги уже привлекли его взор, их шепот уже услышало его сердце, хоть еще и не поняло. Он не сможет отказаться от них так просто. — Возьми — считай это предсмертной волей одинокого старика. Ординатор колеблется, но недолго. Последовательность бусин, колец и ремешков ему иррационально нравится — и, по словам теней, он почти тут же цепляет украшение к ножнам. — Пусть амулет принесет тебе удачу в поисках истины. Алан-дро знает: через неполный цикл джа-ха’джай этот юноша придет к Уршилаку в поисках истины, и ноги его будут в пыли, а язык и губы отравлены кочевничьей ересью. И еще через год он станет мужем для ханской дочери. Но это будет после. Живой саллидад Су’л’Алан-дро улыбается довольно и благодушно и снова отворачивается к солнцу.