Умершие слова, неумершее значение

— Я все знаю, — говорит одиночка-Дагот, смотря на Аландро холодно и надменно. Его взгляд пригвождает к земле, точно костяная игла, но Аландро не боится ни игл, ни боли. Дагот смотрит на него почти как правящий король, воплощенное божество… И это раздражает сильнее прочего. Ни он, ни кто-либо еще, не имеет права смотреть на Аландро так — и однажды он смоет все эти оскорбления кровью. Аландро не боится богов и не признает королей — для него есть лишь один богоравный мер, перед которым он согласен склониться и за счастье которого без раздумий умрет. Неревар Индорил подобен палящему солнцу, лишенному сомнений и сострадания, и Аландро даже согласен сгореть в его лучах, если взамен ему хоть на мгновение подарят улыбку и теплый взгляд. Аландро стоит на страже сна своего божества, своей путеводной звезды, сотканной из иномирного света, и потому он не отвечает на слова Дагота, не реагирует ни дрожанием ресниц, ни сбившимся дыханием, ни иными движениями. Аландро мысленно притворяется тенью от полога, лучом луны, осколком льда — его разум чист, его сердце спокойно. Он убеждает себя, что вырывать глаза и язык Ворину полтора-в-одном Дагот ему совсем не хочется. Получается так себе, но трудностей Сул не страшится тоже. Хортатор почему-то искренне к Даготу благоволит, будто бы не видит разлитой в его груди тьмы и древний яд вместо крови. — Я знаю что ты такое, Аландро Сул, и поверь мне — Неревар это узнает тоже. Аландро чуть щурится и легко склоняет голову к плечу: — Черное Солнце спит, и ему не понравится лишний шум. Что тебе-и-тебе нужно на самом деле? Дагот складывает на груди руки — бледные, выкрашенные отцветающей хной в геометрические узоры, — и одним взглядом указывает в сторону. Аландро знает, что в физической страже нет особой нужды — никто не пройдет с дурными намерениями сквозь защитные барьеры вокруг шатра… А если и сможет, то тени выпьют всю его кровь и душу. Он стоит тут лишь потому, что не может заснуть — недавно была гроза, и мысли его полны крови и ярости, — и потому что делать отчаянно нечего. Поэтому он не идет за Даготом сразу лишь из упрямства и желания досадить. И потому что не хочет, чтобы Дагот почуял его любопытство — первородной тьме, поселившейся в его голове, не следует ни поворачиваться спиной, ни давать лишние преимущества. Они идут молча и почти бесшумно — Аландро идет, точно охотник по следу добычи, Дагот же — как змея, крадущаяся к горлу спящего. Ворин-Ур — убийца, сумевший поставить на колени почти все подполье Дешаана. Маг, сражавшийся с мистиком ПСДЖ наравне. Аландро не может прочитать ни его намерения, ни их тени. Он совсем не уверен, что сможет победить в честном бою… Впрочем, в воздухе пахнет грозой, но и только. Кровопролития быть не должно. Дагот останавливается почти на границе лагеря, а затем поворачивается через плечо. Темные, почти красные глаза его смотрят все так же холодно и надменно, но Аландро видит в них еще одну ноту — страх. — Я знаю кто — и что — ты, Аландро Сул, — говорит он опять таким тоном, будто бы ждет, что Аландро бросится ему в ноги и начнет умолять о милости. Аландро не движется. Дагот усмехается — с растянутых губ его почти-въяве стекает змеиный яд — и продолжает: — Должен признать, узнать было сложно, но не невозможно. Прошло не так уж и много лет, чтобы шаманы кочевников забыли имя убийцы лучшей из них. Ты убил и осквернил тело той, что стала тебе матерью и наставницей, ты пленил ее дух, и теперь используешь в ритуалах, ты… Лед раскололся, луч стал источником света, тень обратилась тьмой. Аландро и сам не понял, когда потерял контроль над эмоциями и лицом — вот он стоит и слушает с вежливым интересом, а вот уже вцепляется пальцами в ворот чужих одежд и отчаянно хочет взрезать от уха до уха горло. — Замолчи, — не говорит, шипит он Даготу в лицо, не заботясь ни о достоинстве, ни о собственной безопасности — если бы Ворин-Ур захотел, он бы смог нанести с десяток смертельных ран… Но не наносит — лишь смотрит надменно и жадно и скалится отчего-то довольно. Это отрезвляет почти так же, как отрезвляли пощечины Тсогииль. Аландро отпускает чужие одежды и отступает на полшага. Он говорит тихо, тщательно отмеряя каждое слово — они холодны, как лед, и тяжелы, как свинец. — Я не убивал свою мать и не осквернял ее тела. То, что я сделал, имело иное значение. Ни тебе, ни глупцам и предателям из Уршилаку, не понять этого. Я не сожалею — и не стану ни объяснять, ни оправдываться. Дагот на это лишь хмыкает, мол, как скажешь, сделаю вид, что поверил… Аландро нестерпимо хочется стереть это выражение с чужого лица, содрать наживо кожу, вылакать из позвонков костный мозг… Но он уже проиграл. Он потерял контроль, и будь это битва шаманов — Аландро бы уже утратил собственное тело, а его разум был бы перемолот и пережеван тысячу тысяч раз. Но и признать поражение он не может. — Я уже говорил тебе, Ворин-и-Ур, оставь меня в покое. Я не посмею навредить Неревару. И не смогу. И отступает еще на шаг — или десять, он не считает нужным считать, — пока не растворяется в тенях и неверном лунном свете. Но даже так пристальный взгляд Дагота прожигает его насквозь. Аландро уходит, пытаясь убедить себя, что это отступление, а не бегство. Тщетно.