Умершие слова, неумершее значение

Аландро тихо откидывает полог и входит в шатер. Внутри царит полумрак и прохлада – небольшая, но лучше палящего стоунфоллзского солнца. Внутри Неревара нет – но есть странный цветочный запах… Аландро недовольно морщится и обходит шатер по кругу, приглядываясь к каждой вещи и тени вещи. Дом Дрес подарил Неревару рабынь, и это подарок, который правильно взять, но следует выбросить в пламя. Неревар и сам не в восторге: он не терпит подле себя тех, кого не выбрал сам. Хортатору положены рабы и слуги, которые будут подносить ему пищу и пиво, взбивать подушки и согревать постель… Но Аландро не доверяет дарам чужаков, как не доверяет тем, кто вызвался прислуживать добровольно – за каждым слугой и рабом, притронувшимся к чему-то в покоях Неревара, он перепроверяет лично. Слишком легко чья-то нетвердая рука может дрогнуть над блюдом или кувшином и обронить яд, слишком легко может потерять зараженные иглы среди подушек и шкур, слишком легко может перерезать спящему господину горло… Все слуги и рабы знают, что им не позволено даже смотреть на нереваровы вещи – все, кроме новых. Аландро им объяснит. Позже. Сейчас он лишь перетряхивает все подушки, выплескивает на улицу из кувшина пиво, не забыв разбить сам кувшин, и зажигает очищающие благовония, перекрывая остатки запаха. Неревар слишком далеко зашел и не должен умереть от яда в пище или игл, вымазанных трупной кровью. У него много врагов за спиной – и еще больше ему скоро встретится.  Вварденфелл близко, а Эбонхарт еще ближе, и с каждым шагом вперед лицо Неревара становится мрачнее и жестче. Он не хочет проходить через земли, которые когда-то называл домом, но на полуостров нет иного пути, по которому сумеет пройти армия. Они встали лагерем в трех днях пути от Эбонхарта – нужно пополнить запасы, дать отдых животным и мерам, починить доспехи, оружие, колеса у телег… и отправить разведчиков в город.  Ноги Аландро гудят от усталости, он обошел все отряды, справился о нуждах солдат у их командиров… но служба его не окончена. За Нереваром идут тысячи магов и воинов, меры Домов и меры племен, и их жены и дети, которым некуда возвращаться. Они не голодают, и дух их силен, и сердца жаждут крови – но все это слишком легко может измениться. Поля и болота Дешаана щедры, холмы и леса Стоунфоллза тоже, но дальше, за стенами Эбонхарта, – узкая полоса песка и камней меж материком и полуостровом Вварденфелл. А еще дальше, за горькой от соли землей, лежат огненные реки, и черные скалы, и ядовитые озера, и бескрайняя степь, и бесплодная пустошь до самого края мира. Многие Мудрые говорят, что оттуда когда-то давно прилетели драконы и обменяли небеса на корабли, крылья на руки, а клыки, когти и чешую на сталь – и оставили себе лишь дыхание, способное убить мера на месте, и рычание, раскалывающее мир.  Многие Мудрые говорят, что ветра с севера холодны и приносят лишь смерть, и глупы те, что стараются идти им навстречу. Многие Мудрые говорят, что лишь истинный хортатор сможет провести кимеров сквозь великие бедствия… и многие из этих многих считают, что Неревар – лжец, ведущий тысячи слепцов в пропасть. Аландро не Мудрый, не Знающий, не Видящий – не шаман, как бы шаманов ни называли. Он – кочевник без клана, растение без корней. Но ему и не нужны ни клан, ни корни. Он тень – и он выбрал, за кем последует. Индорил Неревар Мора – хортатор всех велоти, его хортатор, и если он приведет всех в пропасть… Аландро первым шагнет за ним.  Но Неревар не ошибется. Хортатор не может ошибаться. Аландро опускается на колени подле расшитых подушек, поправляет их еще раз и не моргая смотрит на узкую полосу света – он не задернул полог достаточно плотно…  Индорил Неревар Мора откидывает полотно в сторону, и яркий свет отражается от лакированного хитина брони, от огненно-золотых волос… И глаза его будто бы тоже сияют, но Аландро не вправе прямо в них посмотреть. Неревар говорит, что он не слуга и не раб, но Аландро помнит, что был обменян на жизнь прогадавшего со стороной торговца солью, и помнит, какие клятвы давал по велению сердца. Аландро не падает на колени лишь потому, что уже на них сидит. Ударяет кулаком в грудь и склоняется почти до земли… Неревар тихо смеется и прищелкивает пальцами.  Аландро медленно поднимается из поклона, но не встает с колен. – Чем ты порадуешь меня сегодня, Ал? Неревар сбрасывает сапоги, наступая носками на пятки, проходит вглубь шатра, ослабляя крепления перчаток – и падает на подушки, с тихим стоном вытягивая ноги. Аландро смотрит на разбросанные сапоги, которые правильно бы тут же убрать… И переводит взгляд на Неревара, уставшего достаточно, чтоб не суметь быстро раздеться и сохранить все крепления целыми. Аландро не встает с колен, лишь придвигается ближе – и ловко, привычно расстегивает ремни чужого наплечника. Это задача любовников и рабов, но Аландро не то и не другое. И потому Неревар ему доверяет. Неревар хмыкает – сегодня он в настроении позволить себя раздеть. А ведь всего пару лет назад не позволял Аландро, как и всем прочим, ни ухаживать за своей броней, ни помогать надевать ее и снимать – предпочитал делать все это сам. “И, – говорил Векк, насмешливо щурясь и обнажая в непристойном оскале зубы. – Он при Джарун даже шлюх драл в доспехе, если уж не заглянул в казармы до Дома Наслаждений.” Аландро на это обычно отвечал злым шипением. Вивеку позволено стоять с Нереваром вровень, говорить на Совете без его разрешения и разделять с ним часы счастья – но Вивек не может остаться подле его постели и не может ни притронуться к его обнаженным рукам, ни принять их касания голой кожей. Аландро не может делать того, что позволено Векку, но ему позволено то, о чем Векк не смеет и мечтать. И это – причина их друг к другу зависти. Шарф и нагрудник Неревар снимает сам. Ослабляет завязки темно-бирюзовой рубашки, расслабляет напряженные плечи – и тянется рукой туда, где стоял кувшин. И не находит. Хмурит брови, изламывая шрам и зеркальную ему свежую рану, и пристально смотрит на Аландро. И Аландро отвечает на незаданный вопрос.  – Здесь была какая-то из новых рабынь. Я выкинул и пиво, и разбитый кувшин. Неревар хмыкает, и глаза его насмешливо щурятся. – Мог отпить сам – или проверить питье на них. – Мертвые рабыни не выдадут имени подлинного отравителя, а пьяный щитоносец не расскажет, что видел и слышал в лагере. Я не мог рисковать, хортатор. Неревар смеется и сильно хлопает по его плечу ладонью. Аландро замечает края чужих гхартоков и с усилием на них не смотрит. Достаточно и того, что они погашены. – И что же мой трезвый щитоносец хочет сказать? Аландро вдыхает на счет и старается говорить ровно и твердо, хотя душу его и сердце терзают сомнения и страхи: – Пищи достаточно, и даже если Дома Мора и Сота, охраняющие обе стороны перехода, возьмут себе половину, ее хватит, чтобы дойти до края известного велоти мира. Но только если идти прямо и никуда не сворачивать. С водой хуже – она гниет на солнце, а южные берега Вварденфелла горьки от соли, и озера и реки через одну мертвы. Кагути сильны, но их мало. Почти все наши гуары идеальны для болот Дешаана, но едва ли сумеют пройти без потерь по пустошам Вварденфелла. Солдаты готовы идти за своими командирами, но многие из них не понимают, почему мы идем на наш север, а не на недский запад. И многие командиры не понимают тоже. Змея из Джарун ходит меж них, потрясывая цепями, и шепчет, что ей нужны лишь скакун и меч, и она поведет армию на запад, пока ее грандмастер Неревар решает вопросы на севере. И у нее нет скакуна и меча лишь потому, что за ней по пятам ходит Двуликий Шалк. Неревар долго молчит, беззвучно шевеля губами. Аландро молчит тоже, хотя ему отчаянно хочется сказать что-то такое, чтоб тревоги отступили от чужого сердца и печаль не заставляла лицо хортатора хмуриться и стареть. – А разведчики? – спрашивает наконец Неревар, все еще глядя куда-то сквозь времена и пространства. Аландро опустил эту тему: сказать ему нечего, кроме неприятных прогнозов и слухов. Но он не может смолчать на прямой вопрос – и потому говорит, еще тщательней выбирая слова: – Их отправили с вашим посланием и первыми дарами, на случай, если воины хана Мора их заметят. Они еще не вернулись, и многие видят в этом дурные знаки. Но еще чаще говорят, что хан Мора из рода Ра’Атим благороден и справедлив, и не станет бить в спину тех, кто пришел с открытыми помыслами и лицами. Неревар отчего-то мрачнеет еще сильней, и Аландро прикусывает язык. Он видел Неревара разным: уверенным и спокойным, поющим от радости и щедро делящимся счастьем, трясущимся от ярости и полным гнева, клянущимся мстить и скорбящим над павшими соратниками – и врагами. Но никогда он не видел Неревара раненым не телом, но духом, как не видел полным сомнений и горечи. И ему не нравится то, что он видит. – Ты – хортатор, Индорил Неревар. Ты степным пожаром прошелся от Тира до самого Эбонхарта, и никто не сумел тебе помешать. Кочевники Дешаана почуяли принесенные тобой ветра перемен – и первыми сложили к твоим ногам оружие. И Дома сделали так же, а кто не сделал – пал, как Альмалексия из Джарун. Дешаанский крылан уступил Луне-и-Звезде, и нет больше у Индорил этого знамени. Разве может хоть один Малый Дом выстоять перед тобой, поставившим на колени Великие?    Неревар улыбается, но в глазах его нет ничего, кроме льда. И Аландро замолкает, снова склоняясь к земле. – Ты прав, Ал. Встань, – и Аландро вскидывает голову, садится на пятки вновь… глаза Неревара все еще полны льда, а голос – тоски и сомнений. Но слова его сильны и звенят металлом. – Если Дом Мора не пропустит меня через эбеновые ворота, я просто обращу их в песок и пепел. Аландро медленно поднимается с поблекшего ковра и прижимает к груди сложенную в благословляющем жесте ладонь. – Великому хортатору под силу и большее. Но все же ты чем-то обеспокоен. Чем же? – Ничем, – отвечает Неревар, и он лжет. Аландро молча склоняет голову – и уходит прочь, плотно задернув за собой полог. *** Вивек подходит к его костру, позвякивая браслетами, и садится рядом, не дожидаясь ни приглашения, ни просьб уйти. Кладет на землю крюк погонщика нетчей – и заточенное лезвие его смотрит не на Аландро. Аландро хмыкает – и подбрасывает в костер еще сухих веток. – Я пел весь день и слушал то, что шепчут мои слушатели друг другу в уши, – Вивек звучит хрипло и говорит тише обычного. Он тоже устал, и Аландро разделяет его усталость. Руки сами собой отцепляют от пояса полупустую флягу и протягивают Вивеку. Тот принимает с благодарностью и жадно прикладывается. – Надеюсь, ты не смазывал свои губы ядом. Вивек фыркает, все еще продолжая пить, и вода стекает вниз по его обнаженной, и без того влажной от пота шее… – Действия твои полны любви, а слова яда, мой дорогой друг, это очень противоречивые сигналы… – Вивек подмигивает и протягивает флягу обратно. – И я не знаю, радоваться или печалиться от того, что ты спутал меня с нашей дорогой Альмалексией.  – Как я могу вас спутать, – вторит в тон ему Аландро. – Ведь у нее змеиное сердце, а у тебя всего лишь черные руки. Вивек смеется и прищелкивает длинными, не раз и не два сломанными пальцами.  Они молчат, и это приятная тишина. Только тихо потрескивают в кострище сухие ветки, и отблески пламени обостряют сгустившиеся тени. Отблески пламени пляшут в золотистых глазах Вивека, и Аландро не должен бы, но не может ими не любоваться. И Вивек это, разумеется, замечает, и смотрит жарче из-под золотых ресниц, и улыбка Мефалы цветет на его губах…  – Ты видел Неревара? – спрашивает вдруг Аландро, разбивая музыку тишины. Вивек усмехается – конечно же он понял его маневр, просто не мог не понять, – но все же уступает в их извечной игре без конца и начала, победителя и проигравшего…  – Видел. Но он не пожелал меня видеть. Ворин-Ур развлекает его, кормит с рук и поит с губ… Тонкая веточка, которую Аландро хотел бросить в огонь, переламывается меж его пальцев. Вивек хмыкает, но и только. Смешливость уходит с его лица, уступая место серьезности – и беспокойству.  – Что-то гнетет его, Ал. Дагот поставил на полог печати и уничтожил звук. Аландро шумно вдыхает носом – и бросает обломки ветки в костер. Что-то липкое, гадкое, ледяное клокочет в его груди, и желчь подкатывает к горлу. Аландро не должен продолжать этот разговор, просто не имеет на это права… и все же он сглатывает липкий ком дурноты, и разжимает губы, и заставляет язык говорить. Они разнятся с Вивеком как тьма и свет, но суть и значение у них одно на двоих. Вивек поймет. Только он понять и способен.  – Хортатор должен пройти через эбеновые врата Эбонхарта и пронестись по Вварденфеллу степным пожаром и благодатным дождем. Но Неревар не хочет ступать на земли своих отцов и не говорит, почему.  Вивек запрокидывает голову и смотрит на звездное небо, не проронив ни звука. И Аландро уверен, хоть и не может знать наверняка: Вивек тоже сейчас взвешивает слова и мысли, прогоняет из горла желчь… Вивек говорит, потому что разнится с Аландро как свет и тьма, но суть и значение у них на двоих одно.  – Я знал его, когда он едва вступил в Дом. И я знал его еще раньше, но едва ли караванщик без господина и Дома приглядывался к беглым… не важно. Но даже так я могу лишь гадать о его прошлом – и никогда не буду уверен наверняка. Я знаю лишь, что он действительно из Ра’Атим и Мора. И знаю, что у него нет матери, а отец отрекся. Что на руках его проросли гхартоки судьбы, и значат они вечное одиночество. Он вычеркнут из рода Мора, и ни один из предков не ответит на его зов. Вивек не продолжает – лишь рука его движется, приобнимает Аландро за плечи, и пальцы вплетаются в черные волосы, безошибочно тянут за единственное из перьев, что действительно значимо… И перо это окрашено в алый. Но Аландро понимает и так – ему не нужны ни слова, ни иные напоминания. Он никогда больше не сможет назвать пустоши Вварденфелла домом, и ни один кочевник клана не подаст ему руки и не пустит к костру. Что бы он ни сделал, для любого истинного велоти Аландро Сул останется лишь недоучкой-шаманом без клана и растением без корней; изгоем, ответившим на добро злом; дурным подмастерьем торговца солью.  И Неревар, сильный и смелый, поставивший на колени Великие Дома Стоунфоллза и Дешаана, на землях Мора навсегда будет всего лишь вестником зла и печалей, изгоем и сгнившей ветвью… Мер Неревар, урожденный Мора, не сможет пройти по землям отцов с поднятой головой. Хортатор Неревар Индорил это сделать обязан.  И он это сделает, когда отбросит в пламя и пепел прошлое.