В плену чужой воли

» — Можете выслать мне счет. — Я пришлю его вашей напарнице. Вам обоим очень нравится роль жертвы» © Э. Керш.

      Когда я выбежала из здания, меня тут же закрыли наши войска. Парамедики встретили меня, окутав теплым пледом, стали оценивать мое состояние. Я слышала, как Скиннер вызывал Малдера по рации, но тот не отвечал. Между шипениями рации доносились до боли знакомые щелчки затвора пистолета… снова и снова. Одному Богу известно, что там происходило. Но уже через несколько минут Малдера под руки вывели из здания. Он находился в шоковом состоянии. Позднее стало понятно почему. Бойцы отряда сказали, что он пытался свести счеты с жизнью. Вот тогда я пожалела, что оставила его наедине с произошедшим. К тому времени, выплакав все слезы, мое тело начала пробивать дрожь от происходящего вокруг. — Что там произошло? — Скиннер смотрел на меня с недоумением. — Он… — я не смогла толком ничего объяснить, но и не показала виду, насколько на самом деле была разбита в тот момент.       Парамедики ввели Малдеру что-то успокоительное и положили его на кушетку в реанимобиле. С тех пор я его не видела. Хотя отлично представляла, что он чувствовал. Теперь напарник находился под наблюдением врачей и под действием препаратов. Так что на одну ночь я могла быть за него спокойна. Но как я смогу успокоить себя и принять то, что с нами произошло?       В голове то и дело мелькали мысли: насколько же нам было противно и тошно от сложившейся ситуации, насколько ему было невыносимо, если после нашего «контакта» он захотел убить себя. Малдер намеревался казнить себя, потому что проиграл в этой битве, а я, несмотря на пережитое, невольно чувствовала себя его палачом. Мне было омерзительно вспоминать, как мое тело реагировало на его близость. Близость, которая даже была не его, а эмоционально принадлежала абсолютно чужому мужчине ради забавы. Чертов извращенец использовал нас словно двух кукол и сыграл сцену, после которой мы вряд ли сможем по-прежнему смотреть друг на друга и продолжать жить нашей обычной жизнью.       Его дыхание над моим ухом, его прерывистые вдохи в диссонансе с гортанными звуками… Быть может именно это повлияло на мою реакцию. Мой мозг застилала чужая воля, но она ведь не могла распространяться и на мое тело, которое реагировало на происходящее недвусмысленно. Или могла? Я до сих пор не в состоянии осознать, почему у меня не хватило сил воспротивиться чужому влиянию прекратить это и дать сотворить с собой подобные вещи, пусть даже ему. Наверное не нужно объяснять какое место в моей жизни занимал этот мужчина…       Я убедила врачей, что со мной все в порядке и поехала домой. Начиная с поворота замка своей квартиры, из меня снова хлынули слезы. Я закрылась изнутри и в плаче сползла по двери на пол. Там же не раздеваясь, я провела достаточно времени, пока слезы не утратили своего значения. В момент этой истерии от резкой тошноты мне пришлось переместиться в ванную. Там я избавилась от одежды. Меня всё ещё лихорадило, но душ как будто смыл с меня произошедшие события вместе с запахом его тела. В заключение, после случившегося, мне стало противно смотреть на себя в зеркало.       Утром, сдав отчет Скиннеру, я удивилась, когда узнала, что мой напарник уже не находится под наблюдением врачей. Это стало известно позднее, когда заместитель директора проинформировал меня об отчете агента Малдера и его увольнении из Бюро. Оказывается, там он подробно изложил, что произошло в палате больницы. Скиннер, конечно же, ожидал услышать обо всем этом от меня и потребовал подтверждения. Но я не готова была позволить унижать себя еще больше, предавая огласке истинные обстоятельства случившегося. Ни сейчас, ни когда бы то ни было еще. Я ответила, что Малдер пережил шок, был подвержен тяжелому эмоциональному воздействию и поэтому не может вразумительно объяснить, что произошло на самом деле. «Хорошо, если так. Иначе мне пришлось бы заключить его под стражу прямо сейчас, » — ответил Скиннер. Я готова была убежать оттуда в этот момент и провалиться сквозь землю от стыда и унижения. Но нашла силы взять в руки себя, отчет с рапортом Малдера и убраться прочь из кабинета начальника.       Если Малдер лично привез отчет Скиннеру, значит его уже выпустили из больницы. Прямиком последовав к нему домой, я нашла его там. Когда я постучалась, мне никто не открыл. Это было вполне ожидаемо. Я открыла дверь своим ключом, и представшая картина несколько повергла в шок. Малдер сидел на полу своей кухни с опустошенной бутылкой скотча в руках в той же одежде, что был вчера. Его голова была откинута на кухонную стойку, а глаза — закрыты. Я испугалась и сразу потянулась проверить пульс на его шее. В этот момент он дернулся и схватил меня за запястье. — Что ты здесь делаешь? — он спросил, открывая глаза. — Ты не отвечал на мои звонки, — я с силой выдернула свою руку из его захвата и встала, чтобы не смотреть ему в глаза. — Что ты здесь делаешь? — он повторил вопрос уже более четко. — Привезла тебе отчет, который ты сдал Скиннеру сегодня, — я думала только о том, когда он успел так набраться. — Что с ним не так? — поинтересовался он, глядя на меня снизу вверх. — Я не подтвердила обстоятельства, которые ты в нем описал, — он взялся за край стойки и поднялся, едва держась на ногах. — И попросила Скиннера не давать ход делу, основываясь на твоих показаниях. — Скалли, у тебя начался Стокгольмский синдром (1)? — зло усмехнулся он. Малдер был пьян. Складывалось впечатление, что ему было все еще хорошо от выпитого. — Потому что только так я могу объяснить твое поведение.  — Что с тобой происходит, Малдер? — я невольно потянулась, чтобы дотронуться до него как обычно, всякий раз пытаясь привести его в чувства. — Ты как будто до сих пор находишься в его власти. Все ещё там… — Я всего лишь хочу понести наказание за то, что сделал, — в ответ на мое участие, он с силой схватил меня за локоть. — Почему ты не сбежала? Почему не остановила меня? — Малдер пристально смотрел мне в глаза, как будто искал ответ на свой вопрос. — Чтобы спасти твою жизнь, — " и еще потому что следовала инструкции не оставлять напарника в опасности, » — но об этом я, конечно, умолчала, так как в нынешних обстоятельствах это не так уж и важно. — Мою жизнь спасать не надо! — меня испугал злобный блеск в его глазах. Малдер усилил свой захват, от которого у меня в последствии останутся синяки. — Отпусти меня, — в ответ на это он резко приподнял меня и усадил на кухонный стол, задирая юбку до талии. Теперь его движения сильно отличались от тех, что были под воздействием Моделла. В его глазах сейчас была паника, которой я боялась противостоять. И одновременно он был зол на меня и на обстоятельства, в которых чувствовал себя проигравшим. Но здесь не было ни победителей, ни побежденных. Малдер не привык проигрывать, но потерпел поражение, хоть и, в конечном итоге, выстрелил в Моделла. Несмотря на это, тот все-таки успел завершить свое грязное дело до конца. Малдер винил в этом себя… и меня тоже.       Усадив меня на гладкую поверхность, он обеими руками пытался добраться до моего нижнего белья в такой грубой манере, которую я никак не ожидала. В ответ на его поведение я внезапно с размаху отвесила Малдеру пощечину. После он спешно ретировался, а я слезла со стола, поправляя свою одежду. — Вот что ты должна была сделать! — сказал он и от боли закрыл лицо ладонью. — Если бы была в своем уме, так же как и ты, — меня вывело из равновесия то, как он демонстративно меня облапал и я неосознанно перешла на крик, но потом вспомнила о том, что привело к этому и сбавила тон. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить все это, — на эту мою реплику он злостно рассмеялся. — Тебе жаль?! — в порыве он закрыл лицо ладонью. — Это произошло потому, что я уже давно одержим желанием уединиться с тобой. Он все это знал. Потому было так просто реализовать мои фантазии о тебе таким гнусным образом. — Что ты такое несешь? — я отвернулась в попытке не услышать его дальнейшие объяснения, как обычно, сделать вид, что мне показалось. Я понимала, что он был пьян. — Меня нужно было лишь подтолкнуть… Что он и сделал, — я была шокирована его признанием. Он как будто хотел эмоционально добить меня.       Вдруг он подошел и ласково взял мое лицо в свои руки, будто извиняясь за то, что еще минуту назад сделал: — Беги от меня, Скалли. Ты достойна напарника, который будет прикрывать твою спину. И если бы я не опустился до непрофессиональных мыслей в отношении тебя, этого бы не случилось… Как бы оно ни было, я уже никогда не смогу простить себя.        Тот факт, что я ему нравилась, не был таким уж большим секретом. Но это потому, что мы вынуждены были долгое время работать вместе. Человек склонен стремиться завладеть тем, что видит каждый день. Но сейчас я думала не об этом. — Ты не сможешь простить себя, а я думаю о семье офицера отряда, о близких детектива и о других жертвах Моделла, которые сейчас переживают потери своих родных. И такую же потерю сейчас переживала бы я, если бы оставила тебя с ним. Я ни о чем не жалею, если ты про это, — я хотела быть убедительной, хотя сама не верила в то, что говорю. — Нет. Ты должна была остановить меня, — все не унимался он. И в порыве своих эмоций ударил кулаком об стену. Он проиграл битву и теперь пытался найти оправдание своему поражению. — Но не остановила. По той же причине, что и офицер отряда поджег себя своими руками, по той же, что и детектив скончался от сердечного приступа, слушая россказни Моделла по телефону. Или ты скажешь, что один при жизни любил баловаться глотанием огня, а другой тренировался в психосоматике на досуге по выходным? — на это ему нечего было ответить.       Он отвернулся, оперевшись на столешницу и опустил голову.  — Ты думаешь после того, что я сделал, после того, что сказал, мы сможем продолжать работать вместе? — после он снова повернулся и взял меня за плечи. — Он сломал меня изнутри, Скалли. Я никогда не смогу по-прежнему смотреть на тебя, как на женщину. Теперь рядом с моими чувствами к тебе передо мной всегда будет его взгляд, напоминающий о моем преступлении. Отчасти он был прав. Чувство вины не имеет срока давности, ты просто учишься с ним жить. — Всегда есть выбор Малдер, — я очень хотела верить в то, что говорю, тогда как в душе у меня не было ни единой надежды на хоть какой-то просвет. — Случившееся вчера либо разрушит нас окончательно, либо нет.       Нас прервал звонок моего телефона. Звонили из госпиталя. Я ответила. Мой голос дрожал, пришлось отвечать односложными фразами. Он смотрел мне в глаза все время, пока я разговаривала с медработником. От всего сказанного и сделанного им сегодня, мое лицо невольно заливалось краской. — Врачи сделали все возможное, чтобы реанимировать Моделла, если тебе это еще интересно, — сказала я, положив трубку. После этого я ушла. Не было смысла оставаться там и продолжать дальнейшие прения с ним.       Мы встретились уже в больнице. Я видела, что на него подействовали мои убеждения, и он выглядел на порядок лучше, чем утром. — Трудно сказать, сколько он протянет, но в сознание уже не придет, — начала я наш разговор. — Мы думали, что он лечился, но мы ошибались. Ошибались… — он уже успел сделать свои выводы. — С чего ты взял? — Я прочитал историю его болезни. Его предупреждали сколько ему осталось, но он отказывался от лечения. Можно было оперировать, но он не хотел, чтобы удаляли опухоль. — Почему? — поинтересовалась я. — Я думаю, ты была права: он был маленьким человеком. А это делало его значительным. Вот и все. — Не будем больше тратить на него время, — я взяла Малдера за руку в надежде, что не потеряю его из-за обиженного жизнью преступника с огромным самомнением. Малдер, в ответ на прикосновение моих пальцев к его, только сильнее сжал мою руку. Это окончательно подтвердило его возвращение ко мне. После того как мы вышли из той палаты, больше никогда не возвращались к этой теме. Наше общение, не касающееся Секретных материалов, на ближайшие три года совместной службы в Бюро носило сугубо невербальный характер. Но я знаю, что как мне, так и ему было сложно испытывать влечение друг к другу, и при этом не делать никаких шагов навстречу. Все-таки что-то тогда сломалось в нас.       На этом я, пожалуй, закончу описывать подробности этого дела. Говорят, что бумага все стерпит, но по своей инициативе мы с Малдером низачто не согласились бы описывать в ярких красках то, что нам пришлось пережить. Это была вынужденная мера нашей реабилитации по словам штатного психолога Бюро, который убедил нас обоих в необходимости этого шага и вынудил описать все произошедшее в подробностях на листах бумаги, чтобы для себя осознать случившееся и попробовать спланировать, что нам делать дальше.