Тысячелетний Рейх.

Я помню это время, как будто бы эти роковые события произошли вчера. Это был 2011 год. Тогда мне было всего четырнадцать. Занимательный возраст. Первая любовь, первый поцелуй, первые страдания, гулянки целый день, походы с друзьями в кино, магазины, поездки на природу, веселые, уже не совсем детские игры. Пока мои ровесники наслаждались разгульным образом жизни и своим бесцельным существованием в целом, я ставила перед собой задачи, строила планы на будущее, самосовершенствовалась и приобретала новые знания, просиживая целыми днями наедине с книгами. Меня манила политика. Я многое хотела изменить в своей стране, от административного устройства до политического режима. Идеи для будущих реформ мой мозг брал из истории. Я могла часами читать о завоеваниях Наполеона, реформах Столыпина, крахе древнего Рима и многом другом, но тянуло меня к конкретной исторической эпохе. Холокост, лагеря, бомбежка Лондона, взятие Польши, великие битвы за право быть свободными на территории моей Родины, великой державы, России, и наконец, капитуляция нацисткой Германии и победа Советского Союза над фашисткой угрозой. Фашисткой! Меня всегда удивляла эта глупая путаница, изо дня в день мои доводы в пользу того, что подавляющее большинство путает режимы двух совершенно разных стран. Ведь фашизм был в Италии, в то время как Германия жила в эпохе национал-социализма, но необразованные одноклассники все твердили свое, наконец, когда терпение мое лопнуло окончательно, я прекратила все дискуссии с необразованным людом. Конечно, я не зря увлекалась данной эпохой, не просто так вновь и вновь учила истоки идеологии. Я симпатизировала нацистам, да, мне периодически кричали вслед: "Фашистка", "Не за таких как ты деды воевали". Мне было обидно, но что поделать, я не могла молчать и не высказывать свое мнение, выслушивая очередные речи преподавателя истории на счет букета психических заболеваний Адольфа Гитлера. Да, наверное, я была нацисткой, я разделяла многие аспекты идеологии, часто задумывалась над тем, что все же мы жили сейчас намного лучше, если бы нацистский Рейх одержал победу. К сожалению, не смотря на мои частые убеждения в данном факте, все крутили мне у виска, называя нацистов нелюдями, Гитлера – психопатом, а меня идиоткой. Эти серые будни, полные непонимания и огорчений меня тяготили. И вот однажды, когда я включили ежедневный выпуск новостей по телевизору, только придя из школы, я замерла у экрана. Показывали Берлинский Рейхстаг, прямое включение, вокруг него стояли сотни мужчин в нацистской форме, а в центре, на трибуне, стоял солидный господин и вел долгую речь. Я помню ее наизусть, по сей день. «Дорогие германцы! Вот и пробил час, когда, наконец, справедливость восторжествовала. Старое правительство свергнуто, теперь настала новая эпоха, мы вновь возвращаемся к истокам. С этого дня мы «Четвертый Рейх»! Мы будем следовать учениям предшественников и пойдем по тому же пути, что и наши предки, которые положили основу великой национал-социалистической идеологии, совершенной и правильной, направленной на то, чтобы сделать счастливыми всех немцев и очистить мир от биологического мусора, который так расплодился в последнее время. Мы долгие годы сидели в подполье, и вот теперь, мы готовы к решительным действиям! Теперь я, Дитрих Мильх, готов вести народ за собой и стать новым фюрером. Наши цели для начала - это захват Англии и Франции, а потом и Польши с Италией, далее по списку будет Россия». Люди, стоящие рядом с фюрером ликовали, в его холодных голубых глазах играли языки пламени, а черные волосы прилипли ко лбу. Я навсегда запомнила это лицо, как мне казалось тогда, освобождения. Я радостно ликовала и кричала от счастья, в то время как из маминых глаз катились крупные слезы. Я успокаивала ее, говоря, что она глупая, что всего через пару лет мы станем частью нового государства, но она лишь рыдала. На следующий же день я повесила портрет Дитриха Мильха, вождя национал-социализма у себя над кроватью, мать с криками пыталась содрать его со стены, но я не поддалась, наконец, она, смирившись с моим упрямством, просто попросила убирать его, когда в доме кто-то посторонний. Тем временем Россия вовсю готовилась к ведению войны. Была завоевана Англия. Шесть недель, совсем небольшой срок для страны с такой великой историей, самолеты, сделанные по последнему слову техники и мощный флот, сделали свое дело. Норвегия, Финляндия, Швеция, Франция, Италия, Испания – все они продержались еще меньше. Наш президент каждый день выступал с тревожными обращениями, и пока все ходили с нервными лицами и ждали чего-то ужасного, я ликовала. Далее германские войска двинулись в сторону постсоветского пространства, легко захватив государства наших братьев-славян. Очередь дошла до нашей страны. Мое сердце билось часто-часто, тот момент, которого я ждала всю жизнь, наступил, но в корне не оправдал все мои ожидания. Мильх лгал, когда немцы вошли в Россию погибли тысячи невинных людей, нацисты пробирались к Москве убивая, насилуя и сжигая все на своем пути. Наши войска не могли справиться с такой огромной армией, все население боролось до конца, но когда наше правительство благополучно сбежало из страны, все надежды русских пали. Уже в сентябре 2012 года машина для убийств захватила Москву. Бомбежки, расстрел боеспособного мужского населения, нескончаемый визг пуль. Начался голод, закрылись школы, люди прятались в своих домах, в страхе сжавшись в углу. Однажды, когда моя мамочка отправилась в магазин с пустыми витринами, в надежде найти хоть что-то съедобное, по дороге домой ее изнасиловали, а потом зарезали несколько немецких солдат. Я упала в обморок, когда увидела этот истерзанный труп изможденной женщины, только относительно похожий на мою маму. Именно тогда я поняла, что все, во что я верила и на что надеялась в течение жизни – ложь, а захватчики вторглись к нам, чтобы уничтожить русский народ и забрать себе обширные территории. Постепенно мы с отцом приобщились к воровству, неподалеку от нас находился нацистский штаб, где было полно еды, в то время как простое население умирало от голода. Папа набирал продукты со склада в сумку, а я следила за тем, чтобы кто-то из офицерского состава не обнаружил нас. Во время одной из таких вылазок на складе появился мужчина в форме, я подала знаки отцу. Гибель была неминуема, нас обнаружили, впервые на всегда спокойном лице моего отца я увидела страх, но недолго думая, он зашевелил губами. "Беги". Я не знала, что делать. Он решил пожертвовать собою ради меня, подумав три секунды, я решила. Либо умрем мы оба, либо он один, и я побежала, пока он отвлекал нациста. Послышалась выстрелы. Папа мертв, я осталась одна... Через месяц даже в своем доме было небезопасно находиться, солдаты ходили по квартирам столицы и просто выборочно расстреливали людей. На улицах убивали всех мужчин и парней, стариков тоже не щадили, девушек и женщин жестоко насиловали, а потом так же лишали жизни, детей чаще всего забирали для научных опытов или на органы. Я скиталась по улицам, прячась, когда мимо проходили немцы, постепенно я начала понимать некоторые слова. Дома у меня уже не было. С неделю назад я проходила по родному кварталу, многоэтажка, некогда бывшая моей, сгорела. В мирное время наша семья жила на окраине города, в спальном районе, теперь я обитала на другом конце Москвы, в центр оставшиеся в живых идти боялись, ибо в Кремле сейчас размещалась нацистская верхушка, а вся центральная часть столицы была оцеплена войсками. Они разрушили все памятники архитектуры, бывшие национальные достояния, даже Кремль взорвать собирались, но передумали. Зато теперь вместо храма Христа Спасителя стоит огромный музей Адольфа Гитлера, а вместо памятника Кутузову и Бородинской панорамы над землей возвышается огромный бюст Дитриха Мильха, а рядом экспозиция, посвященная взятию Москвы 2012 года. В январе 2013 года я присоединилась к небольшой группе выживших. Старику Сергеичу, который родился за два года до смерти Сталина, его внуку Пете, который только успел окончить первый курс университета имени Баумана. Этот симпатичный брюнет планировал стать физиком, но война не дала осуществиться его мечте. Так же в нашем маленьком отряде была хрупкая женщина средних лет, по имени Надя, детей и мужа Нади убили, а она, потеряв всякий интерес к жизни, решила умереть, но обстоятельства этому помешали, и Надежда решила мстить убийцам ее семьи. Мы были кем-то вроде партизан, ходили с оружием по городу (три пистолета – это все, что было у Сергеича), и расстреливали вражеских солдат. Вначале мне было трудно убивать, но потом, поняв, что на войне нет места жалости, молча, стреляла во врагов, также мы подрывали немецкую бронетехнику при помощи самодельных бомб, которые собирал Петр. Уже через два месяца, эти израненные судьбой люди стали для меня семьей. Мы были готовы умереть друг за друга, всегда прикрывали и вытаскивали раненых с поля боя. Почти весь день мы выслеживали солдат и офицеров, а вечером Сергеич с внуком добывали еду, а мы с Надей готовили ее в нашем сыром подвале, Надежда женщина очень добрая, но жалости к немцам она никогда не испытывала. Я всегда любила эти тихие вечера, когда мы не говорили о дневных подвигах, а вспоминали былую жизнь, говорили о далеких странах, о заморских вкусностях, а также чистили оружие, в то время как Петька придумывал новое взрывоопасное оружие, то и дело, зачитывая нам по памяти физические законы. Так мы и отметили мое шестнадцатилетие неделю назад, Петя даже где-то красивый платок достал, украл наверняка, так жаль, что я испачкала его кровью вчера. *** Мы с Петром сидели на крыше пятиэтажного дома, он смотрел в бинокль, ища глазами двух офицеров, за которыми мы гонялись целый день. Через некоторое время он отложил бинокль и посмотрел на меня. Его зеленые глаза выражали спокойствие, а губы расплылись в улыбке. - Почему ты улыбаешься?- спросила я. - Просто ты такая красивая сегодня,- парень улыбнулся еще шире,- В этих темных очках и платке ты такая взрослая, серьезная, будто бы ты спец агент. - 007,- произнесла я и сложила пальцы в пистолет и, сделав вид, что выстрелила, подула на указательные пальцы. Петя засмеялся и продолжил меня рассматривать. Я знала, что он влюблен в меня. Пусть для Петра я была слегка юна, его, все равно, привлекали во мне смелость и мужество. Петька удивлялся, как такая, еще совсем девчонка, может стрелять без лишних эмоций, бросаться к танку без какого-либо страха. Но все же он боялся признаться в своих чувствах, разница в возрасте смущала, да и Петя понимал, что я люблю его, но как брата, поэтому он часто обнимал меня, сажал к себе на колени и называл сестренкой. Внезапно на дороге появились те самые офицеры, которые и заставили нас залезть на крышу. - Пора,- сурово произнес Петя. И мы отправились обратно на чердак дома, а потом спустились по этажам. Выйдя на улицу, объектов слежки мы не обнаружили, Петька схватился за голову. - Они нас обнаружили, либо на крыше видели, либо в окнах, когда мы спускались по лестнице,- быстро произнес он. - Надо держать оружие наготове,- я достала пистолет, мы медленно пошли вдоль входа в подъезд. Внезапно дверь открылась, громыхнул выстрел, Петя не успел... Он валялся на холодной земле, с дырой в голове, из которой ручьями лилась кровь. Тут я увидела лица этих сволочей, они усмехались. Два амбала. Я нажала на курок, выстрела не последовало, у меня закончились патроны. Меня охватил страх, нацисты подходили, продолжая улыбаться и переговариваться на немецком. Слов я не разбирала. Когда один из них оказался совсем близко, я попыталась ударить его рукояткой по голове, но другой, вовремя подскочив, успел схватить меня. - Ну, русская,- произнес с ужасным акцентом тот, которого я хотела ударить,- Теперь мы можем делать с тобой все, что захотим,- его черные глаза заблестели, второй подошел еще ближе. Я окинула взглядом труп моего брата. Я, наконец, осознала, что Петя умер, из моих глаз покатились слезы от горя утраты и страха перед неминуемой гибелью. Вдруг до моих ушей донесся рев тормозов автомобиля, два мужчины кинули меня на землю, я подняла глаза. Офицеры стояли по струнке, вытянув руки в нацистском приветствии. - Зиг хайль! - закричали они, когда из машины вышел молодой парень. Статный блондин, высокого роста, с прямыми чертами лица, его холодные, как лед глаза, устремились вниз и пересеклись взглядом с моими, серыми. Он смотрел пристально, а потом произнес всего одну фразу: - Sie ist mein,- грубоватым голосом, который почему-то вызвал дрожь в моем теле. Она моя. Когда-то я слышала эти слова, когда два каких-то немца делили между собой шнапс. Блондин что-то еще сказал солдатам, и они подняли меня, второй даже отряхнул мою ветровку. - Sie gehen weg, schnell!*- сказал молодой человек, офицеры быстро зашагали подальше от нас. Мой спаситель обвел глазами мертвого Петю и обратился ко мне: - Пойдем в машину,- произнес он на прекрасном русском и указал на черный Мерседес, стоящий рядом. Я задумалась. Он спас меня от смерти, но он тоже нацист, по-видимому, с высокой должностью, несмотря на молодость, судя по тому, как побаивались его солдаты. - Отпустите меня,- грубо потребовала я. - Если я тебя отпущу, на тебя нападет кто-то другой, садись, я не причиню тебе вреда,- его хриплый голос стал даже менее низким. - Я не могу вам доверять!- закричала я. Но он только схватил меня своей сильной рукой и усадил на заднее сидение машины, за рулем сидел еще один нацист. Машина тронулась. - Что, на органы меня везете?!- сокрушалась я. - Нет, успокойся, я не сделаю тебе ничего плохого,- спокойно сказал парень, его глаза пристально смотрели на меня через зеркало, он изучал меня. После долгого молчания молодой человек подал голос: - Сколько тебе лет? - Шестнадцать,- ответила я, уже более-менее смирившись с ситуацией. - А мне девятнадцать,- ответил он,- Как тебя зовут? - Жанна,- я ответила спокойным голосом, этот парень внушал доверие. - Меня зовут Клаус, у тебя очень красивое имя, Жанна. - Спасибо,- тихо произнесла я. Клаус все смотрел на меня и улыбался через зеркало, наши взгляды переселись, но я заострила внимание на своем отражении. Короткие светлые волосы, серые глаза, тонкие черты лица. Красивая девушка, вот только царапины и грязь сильно портили лицо, да и взгляд был очень серьезным и сосредоточенным. * Пошли вон!