a lover or a slut.

Я захожу в автобус, который приехал раньше такси, и сажусь на заднем ряду, кидая рядом с собой сумку. Хоть я и не привык ездить на таком транспорте, имея пару лишних 30 000 вон в кармане, сейчас время было дороже. Я не считаю себя «мажором», как бы смешно это не звучало, ведь именно поэтому я подрабатываю в клубе официантом. Вдох. Основным доходом для меня является проституция, и я уже не считаю это чем-то низким для себя. Раньше меня оковывал страх о том, что меня могут узнать на улицах и засмеять. А сейчас… Сейчас я работаю не в самом крутом клубе, где зарплаты официанта хватает лишь на недельный паек. У людей там просто нет денег, чтобы знать кто я. И это показывает мне, что хоть чего-то я добился в жизни сам. Как бы низко это не было. Выдох. Мой отец был наркодиллером. Моя семья многое пережила: и смерть, и страх, и голод, и полицию с бесконечными допросами. Но отец работал в компании людей, которые знали своё дело на 100%, поэтому нас горе обходило стороной. Когда же родилась моя сестра, а через 5 лет отцу поставили диагноз рак сердца, он взялся за голову. Постепенно вылез из грязи, закрыл все долги… почти все долги. И стал заниматься семьёй. А зря… Вдох. Мне было 14, когда все окончательно закончилось. Тогда я уже пил, курил и сбегал с уроков. Это был обыденный образ жизни для меня — ночью и вне дома. Я очень рано повзрослел. Мать постоянно ругалась с отцом, говоря что я стал таким из-за него. А тот лишь равнодушно махал рукой, проговаривая: «Он подросток. Это пройдёт». Не прошло. Выдох. Мне стукнуло 16, и я продолжал образ жизни изгоя, с сигаретой между «клыков» и бутылкой виски, с которой шёл рука о руку по жизни. Тогда сестра одним вечером после тренировки пришла с синяками по всему телу. Когда стали узнавать, что произошло, оказалось, что отец должен миллиард вон одному «продавцу», и тот теперь «напоминает» отцу. Сестре сказали, что в следующий раз придёт в грязи и в крови. В тот момент, ко мне пришло осознание, что я должен уберечь ее, ведь когда-то родители уже не уберегли меня. Вдох. А она… она стала влюбляться. Проводя все время со мной, она сначала привыкала, ведь раньше брата она никогда и не видела толком. А теперь я ходил за ней по пятам. Прошёл год и мне исполнилось 17, а ей 15, когда она призналась, что любит… любит не как брата. А я? Я тоже любил, но слишком боялся за ее жизнь. Выдох. У нас начались постоянные ссоры, скандалы и все из-за этой, чтоб ее, любви! Тогда она ушла. И я понял, что тоже должен уйти. Я уехал в Сеул и пришёл к этому дилеру со словами, что я готов на все, лишь бы он оставил семью в покое. После смерти сестры пришёл мой черёд расплачиваться жизнью. И тогда он, усмехнувшись моей смелости, сказал, что я стану либо шлюхой, либо киллером. Меня отвезли к некому Сокджину, и кинули на колени перед высоким мужчиной в чёрном костюме и до блеска вычищенными лаковыми туфлями. Он тогда сел передо мной и нежно стёр кровь с губы. А после встал и кивнул тем, кто меня привёл. Так и началась моя «взрослая» жизнь. Сокджин научил меня не бояться и стал для меня наставником во всем. Первое время я жил у него, но после, когда дела пошли в гору, я открыл для себя ту жизнь, которой живу сейчас. Нашёл друзей, парня? Работу, как у нормального человека, но я все ещё был жесток. И никто не мог открыть меня другого, но вдруг… Не видя того, кто тебя мучает и надавливает на точки «G» я слепо влюбляюсь, и открываю всю свою душу, не боясь показать, кем на самом деле являюсь. Автобус резко тормозит, и от этого я прихожу в себя. Выйдя через остановку, я заворачиваю в переулки и, наконец, захожу в столь знакомую дверь. И что же я вижу? Пустой хол и Хосока, который на корточках, оттопырив пятую точку, пытается что-то достать из-под стола. Я беззаботно усмехаюсь, понимая, что он отводит все дурные мысли одним своим видом. Хосок по-девчачьи пищит, от шлепка по заднице и вскакивает, оборачиваясь на меня. — Ты что, сдурел?! — кричит тот, хватаясь за зад, который облегали кожаные джинсы. На груди красовалась белая рубашка, расстегнутая на половину, оголяя накаченную грудь, и подтяжки, которые так сексуально на нем смотрелись. Если бы не моя спешка к клиенту, он бы уже давно был зажат мною в кладовке. Здесь так принято. Если ты шлюха, то не обязан принадлежать кому-то, кроме сутенера. Если ты работаешь здесь, то обязан принадлежать шлюхам. — А что ты хотел? Отец семейства вернулся, — усмехаюсь я. — Ух, и чего это ты принарядился, м? — я подтаскиваю его к себе впритык, за подтяжки. Хосок начинает смеяться, пока я очерчиваю ладонями его талию. — Знай, ты очень красивый, — шепчу ему на ухо я. — Тебя уже ждут, Сахарный, — смущенно улыбается он. — На, постирай, ты же домохозяйка у нас, — я кидаю сумку с вещами на пол и пока Хо ее осматривал, я шлепаю его ещё раз по заднице, и ухожу, не дослушав его лекцию о том, какой я придурок. Пройдя через коридоры в самую красивую, на мой взгляд, комнату, а то есть мою, я торможу. На полу лежит шелковая чёрная лента, а значит правила игры не поменялись. А поменяются ли вообще? Дыхание сбивается, а сердце предательски выбивается из груди так, будто за мной 30-ти км марафон. Я закрываю глаза и завязываю ленту, а после, стучу в дверь. «Господи, ну и какая же ты шлюха, Юнги, если перед встречей с клиентом, трясёшься, как первоклассник?» — проносится перед глазами. Дверь открывается и тёплая рука, схватив меня за запястье, затаскивает внутрь. В ноздри ударяет запах вишни и шоколада, когда я утыкаюсь в шею парня. — Почему? Почему я не могу увидеть тебя… — шепчу, как-то жалобно я, хватаясь руками за его рубашку, словно за спасательный круг. Который уже вряд ли поможет мне, ведь я и так на дне. — А вдруг я тебе не понравлюсь? — усмехается тот, оглаживая большим пальцем мою скулу. — Этого не может быть. Я провожу пальцами по его губам, после поднимаюсь вдоль носа, и дрожащими кончиками пальцев касаюсь его прикрытых глаз, бровей. Провожу по щеке, замечая для себя, что там небольшой шрам, а после зарываюсь ладонью в шелковистые волосы и привстаю на цыпочки, чтобы вдохнуть этот аромат вишни. — Ты слишком красивый для меня, — шепчу ему в губы я. — Это не так, — он впивается в мои и, подхватив под бёдра, укладывает на постель. — Ты ведь был сегодня в больнице? — шепчет сквозь поцелуи он, пока я избавляюсь от его рубашки. — Откуда ты знаешь? — я заламываю брови, пока он языком касается моей груди. — Я был там…- шепчет он, снова касаясь моих губ. Но его прерывает, влетевший в комнату человек. — Шуга, там Сокджину плохо, — хрипит, восстанавливая дыхание Хосок. — Черт! — я срываю ленту с глаз и лишь вижу удаляющийся силуэт в конце коридора. Я вскакиваю с постели и бегу в ту сторону, но меня перехватывает Хосок. — Шуга, Сокджин! — кричит тот, давая мне пощечину и я прихожу в себя, направляясь за Хосоком к кабинету Джина.