Папина принцесса

Бет крепче сжимает в ладони острый розовый ножичек и резко, со всей возможной силой, вгоняет тот в многолетнее древко клёна. Щепка коры отваливается и на стволе остаётся заметный след. — Мама говорит, — у Томми раздражающе писклявый и в то же время плаксивый голос, — что нельзя играться с ножом. Да и дереву, наверное, больно. Он вытирает нос рукавом оранжевой футболки и переступает с ноги на ногу, подминая подошвами зелёную молодую травку. Весна удалась на редкость солнечной и жаркой, впервые за долгие три года (у Бет эйдетическая память*). Из заднего кармана грязно-коричневых шорт торчит край покоцаной рогатки. — Оно разве кричит? — Нет, но… — Значит ему не больно, — заканчивает Бет, чуть привставая на цыпочках. Слово «kill» получается немного кривоватым из-за больших амбиций Бет и её же низкого роста. «Надо было, — думает про себя она, — сделать из Томми чертову стремянку». — Ты странная, — выговаривает мальчик. — И пугающая. Отец говорит, что дети, которые причиняют вред другим, на самом деле очень одиноки. — Дерево не живое, Томми, ведь оно не может ходить и не имеет глаз. Его исчезновения никто и не заметит. Бет кривит губы и втягивает голову в плечи то ли чувствуя себя задетой, то ли готовясь напасть. Может быть, он и прав, этот мелкий гавнюк. Конечно, ведь у него есть и мать, и отец. Целая, чёрт возьми, любящая семья! У Бет есть только она сама и призрак Рика на фоне разноцветных склянок. — То, что оно не говорит, ещё ничего не значит. Если это дерево исчезнет, мне станет грустно. «Если исчезнешь ты, — мысленно прикрывает Санчес, выкорябывая последнюю букву «l» в слове, — то твоя семья будет тосковать по тебе? Конечно, да. Но насколько долго». Санчес хмурится. Если кому-то будет так же одиноко, как и ей, то… — Мне станет лучше?.. — Чего?.. — Я себе. — Ты странная, — ещё раз повторяет Томми. И Бет уверена, что перед смертью он будет молить её о пощаде. Ведь то, что она чувствует сейчас, — жгучая зависть.

kill them all