Студенческие будни

Следующие дни прошли для Ивана как в тумане — он словно не жил, а существовал. Каждый раз, как блондин открывал глаза поутру, на него тут же накатывали страх и тревога. Причина им была довольно-таки проста — кое-кто узнал о нем то, что Иван, вообще-то, старался скрывать от всех смертных. С одной стороны, в факте наличия способности как таковой, не было ничего такого. Такие люди вполне себе жили в их стране, никто их не убивал, но… Их сторонились. Нормальными людьми они не считались. Не во все вузы можно было поступить. Не на всех улицах не всегда можно было появляться. Нельзя было собираться в группы. В общем, правительство боялось таких, как Гончаров. А он не хотел, чтобы его боялись. Он вообще не хотел иметь никакой силы. Он всего лишь хотел жить как нормальный человек, отучиться, завести семью — не будучи при этом под прицелом камер всю свою жизнь. Но Достоевский и, что возможно хуже, Гоголь, видели его способность. Они могли запросто его «сдать», при этом не подвергая себя ни малейшей опасности — обычно доносчиков на способности не проверяли. И вот так и жил юноша, со дня на день ожидая, что в его комнату в общежитии ворвутся, повяжут его и увезут — далеко-далеко, за сокрытие своей способности. Однако, время шло, а ничего особенного не происходило, и даже вечно мельтешащий где-то рядом Достоевский перестал злить Ивана — он привык к нему, как человек привыкает и не замечает того, что вечно у него перед глазами. Надо сказать, что и Фёдор больше не предпринимал никаких попыток влезть в жизнь Гончарова — он словно залег на дно и ждал чего-то. Однажды это «что-то» настало. День был абсолютно обычный: зима уже потихоньку вступала в свои права, и улицы припорошило мелким, обещающим вот-вот стаять, снежком. Снаружи университета было довольно-таки прохладно, близилась сессия, так что блондин предпочел остаться в общежитии и заняться учебой. Так он и сидел — почти весь день после пар — на своей кровати, поджав ноги под себя, в обнимку с книгой. Рядом с ним лежала тетрадь, где студент периодически помечал что-то, а еще чуть поодаль — чашка с недопитым и остывшим чаем. Иван был целиком погружен в текст, и даже начал грызть кончик карандаша, чего обычно не позволял себе. Разумеется, в таком состоянии он не заметил, как в какой-то момент под дверь комнаты с шуршанием просунули прямоугольный клочок бумаги. Неизвестно, сколько бы тот там пролежал, если бы Гончаров не решил отпить чаю. Парень взял со стола кружку, поднес её к губам и поморщился — вкус холодного напитка был ему отвратителен. Тут уже ничего не попишешь — ему пришлось встать, чтобы поставить чайник. А пока тот закипал, Иван, решивший не садиться обратно, дабы не вставать с кровати вновь, решил пройти по комнате и размяться. Вот в процессе этой разминки он едва не наступил на подсунутый лист. «Что это?» — мысленно спросил сам себя юноша, и присел на корточки, подобрав бумажку. Оказывается, там была сложена, и на внешней стороне не было ровным счетом никаких опознавательных знаков — девственная чистота. Пожав плечами, блондин развернул записку. Может быть, это чья-то шутка? Лучше бы это была шутка. Записка была довольно короткой, и была написана острым, но аккуратным почерком. В ней было стандартное приветствие, а последующих строках — приглашение зайти в комнату под таким-то номером, дабы встретиться и поговорить. В другой раз Иван бы свернул бумажку и выкинул ее куда подальше — он не доверял подобным письменам, но на сей раз… Увы, мало того, что номер комнаты был ему знаком, так еще и в конце письма стояли инициалы «Ф.Д.». По сути, Гончаров конечно же мог послать этого выскочку и нахала куда подальше, проигнорировав приглашение, но теперь… Лучше было явиться. Блондин посмотрел на часы. Что же, время ему дали с лихвой — до встречи было еще три часа. Эспер нахмурился и, засунув записку в карман, поднялся с ног. Что этому чудаку было нужно? Увы, на этот вопрос ответ он может узнать лишь позже, а пока студент благоразумно решил вернуться к занятию. За три часа в тетради и в голове Ивана не появилось ни единой новой заметки. *** Вот и наступило назначенное время. По правде, Иван пришел к нужной ему двери чуть раньше, но заходить не решался. Не то чтобы он был настолько стеснительным — скорее опасался наткнуться на Гоголя. Если Достоевского еще можно было как-то перетерпеть, то этот парень Ивану решительно не нравился, и он был благодарен судьбе за то, что они учились на разных курсах и направлениях. Криков Николая (вернее, это была обычная его речь, но звучала она как набор кричалок) за дверью слышно не было. По правде, не было слышно вообще ничего, и в какой-то момент блондин уже было подумал, что и самого Фёдора в комнате тоже нет, а записка — лишь глупая шутка. Хотя, что ему было терять, даже если это шутка? Ну заглянет и уйдет, а совесть зато чиста. Так и рассудил Гончаров, когда наконец положил руку на дверную ручку. Постучавшись, он повернул ту и сделал шаг в комнату. Что же, вредного юноши с громким голосом там действительно не было, однако, комната не пустовала. Второй ее хозяин сидел за столом, вместе с кружкой чая и ноутбуком (по правде, Иван все гадал, откуда тот его достал — такие вещи были мало того, что дороги, так еще и редки). Он даже не дернулся, когда гость зашел в его комнату и закрыл за собой дверь. Неизвестно, пошевелился и обратил ли бы он внимание на блондина вообще, если тот не начал раздражаться и не кашлянул, напоминая о своем присутствии. — С добрым утром, ты меня вообще-то к себе «поговорить» позвал, — проворчал молодой человек, уже пожалев о том, что вообще пришел. — Я помню, — сказал Достоевский, отодвигаясь от стола и поворачиваясь на стуле к собеседнику. Он заглянул своими глазами в чужие, и тут старший студент поежился — как сильно бы он не презирал Фёдора, все-таки не мог отрицать факта, что его взгляд пробирал и заставлял сердце падать куда-то вниз. — Присаживайся, ни в чем себе не отказывай. Чаю не желаешь? — однако, недолго ему предстояло выдержать взгляд, потому как юноша встал с места, забрав с собой чашку. Гончаров сел на край одной из кроватей, что была поближе к столу. — Черный, одну ложку сахара, — проворчал он механически, а когда понял, что вообще сказал (ведь он не собирался разыгрывать дружелюбие и собеседнику не доверял), чашка с чаем уже стояла на тумбочке с ним рядом. Более того, хозяин комнаты также опустился на кровать, недалеко от Ивана, держа собственную чашку в обеих руках. — Разводишь тут гостеприимство, — проворчал блондин, но чашку с чаем взял — не пропадать же трудам. — Ты так напряжен. Не волнуйся, если мне нужно было использовать информацию о тебе во вред, я бы это уже сделал. Я вовсе не собираюсь продавать тебя правительству или что-нибудь еще похуже. Я позвал тебя сюда вовсе не за этим, — мягко улыбается Достоевский в ответ на чужое ворчание. — А зачем, если не за этим? Ты же и дружка своего подослал, чтобы вытащить из меня то, что я так давно прятал, — Гончаров опустил взгляд, глядя в собственную чашку. — Я его не посылал. Он сам решил проверить свою теорию. Раз она оказалась правдой, то он не такой легкомысленный дурак, каким кажется в твоих глазах, --пожал плечами его собеседник. Вид у него был абсолютно умиротворенный, будто бы он всю жизнь только и занимался, что пил чай со студентом-геологом. — Ну допустим, ты его не посылал. Первый вопрос все еще актуален. — Позволь, я начну немного издалека. Ты же знаешь, какое отношение к эсперам у нас в стране. Нас боятся. Нас ненавидят. Нас разделяют. Ты же знаешь, что не во всех странах ситуация такова? — фиолетовые глаза снова смотрели прямо в лицо Ивану, и тот тяжело сглотнул. — Знаю. Но если ты предлагаешь мне устроить заговор против правительства, то пошел бы ты… — Заговор? Нет-нет. Ни в коем случае. Я хочу создать организацию. — Какую еще организацию? — навострился блондин. — Они запрещают нам объединятся. Я собираюсь нарушить это правило, я уже его нарушил. Я собираюсь создать организацию эсперов, которая не будет на виду у правительства. Нет, свергать мы никого не собираемся — мы лишь хотим показать, что с такой силой, как люди со способностями, им стоит считаться. Гончаров бледнел все больше, понимая, к чему идет этот разговор. — И ты предлагаешь… — тут он резко перебил себя, потому что его руку, свободную от чашки, накрыла чужая рука, с тонкими длинными, искусанными пальцами. Фёдор подвинулся ближе к юноше, не сводя взгляда с его лица. — Я предлагаю тебе быть первым ее участником. Человеком, на которого я смогу положиться. Человеком, который будет иметь не меньше власти, чем я сам, при том оба мы будем в тени. — Но почему я? — по правде, юноша сильно смутился от такого жеста, а потому не начал сразу же сопротивляться подобному безумному предложению. — Приводя доводы разума — я наблюдал за тобой. Ты собранный, ответственный, преданный своему делу, да и умом не обделен. А если называть истинную причину, которая побудила меня так сделать..., — Фёдор потянул чужую руку на себя, приложив ее к груди с левой стороны. На его лице — все еще умиротворенная и немного отстранённая от мира сего улыбка. — То ты был самым безгрешным и чистым человеком в моем окружении. Я чувствую привязанность к тебе, Иван. Вместе с тем я устал просто ходить за тобой безмолвной тенью, я желаю, чтобы ты был со мной в этом новом начинании. Неужели ты считаешь что я в чем-то не прав? Я вовсе не преследую цель совершить революцию с кровавыми жертвами. Я просто хочу вернуть нам, что нам положено по праву рождения. Я хочу сделать этот мир лучше. Ты действительно считаешь, что я безумен, сейчас, сидя передо мной, глядя мне в глаза и чувствуя биение моего сердца? Наступило молчание. Достоевский закончил свой маленький монолог, а блондин не знал, что ему ответить. Разумная часть его существа говорила, что этот человек — псих, что идеи его безумны, а главное — опасны, что их обоих за такое могут посадить в тюрьму, а того и хуже. А другая сторона, та, которая была подвержена чувствам, говорила совсем другое, анализируя поведение брюнета за все эти несколько месяцев. Только сейчас, когда он заглянул в фиалковую глубину и ощущал биение сердца Фёдора, он не казался ему безумным. Действительно, если все так, как он говорит, то идея вполне себе неплоха и справедлива по своей сути — такое отношение к эсперам возмущало и Ивана. К тому же… Этот парень несколько месяцев за ним ходил хвостом, совершенно не мешая, не исключая нескольких случаев, да ничего плохого в принципе не делал, зато получал сполна негатива от Гончарова, не отвечая на него. Да, это конечно было довольно пугающе, но разве он заслужил подобного отношения в свою сторону? Эти фиолетовые глаза, эти слова — все это грело душу блондина, а сам он уже слабо представлял жизнь без этого человека, вроде и незаметного, а вроде и единственного, кто мог понять его целиком и полностью. А руки у него были очень холодные, и Ивану вдруг очень захотелось их согреть. Из потока мыслей его вывела еще одна фраза хозяина комнаты. — Ты можешь не давать мне ответа прямо сейчас. Я пойму тебя, это сложное решение, и ты… — Я согласен, — дрожащим голосом просипел будущий геолог, выпаливший то, что было у него на языке. Как только он произнес эти слова, его уверенность несколько поколебалась, но тут он увидел фиолетовый огонек, вспыхнувший в глазах брюнета и то, как тот расправил плечи. — Правда? Я, право, не ждал такого быстрого ответа. Тем не менее… Я рад, — сначала коротко усмехнулся Фёдор, а затем вдруг тихо рассмеялся, что невероятно смутило его собеседника, предпринявшего первую попытку потянуть руку обратно на себя. — Что здесь смешного? — фыркнул он, отвернувшись в сторону, ибо ощутил, как его щеки заливает румянец. — Я… Нет, ничего. Я действительно рад, что ты принял мое предложение, — оборвал себя Достоевский, хоть улыбаться и не перестал. Заметив, что его гость отвернулся, он вдруг поднял его руку со своего торса к лицу и коснулся ее губами. Это действие заставило старшего студента мгновенно обернуться и покраснеть еще больше. — К-какого… — Спасибо. Правда, спасибо за это. Клянусь, я тебя не подведу. Место рядом со мной в общем деле будет для тебя самым приятным в твоей жизни, — тонкие длинные пальцы гладили запястье Ивана, а на узких губах мелькала хитрая улыбка. В этот момент, Гончаров, на удивление, расслабился и впервые за очень долгое время почувствовал безмятежность, словно заразившись настроением собеседника, чьим словам он доверился. И не зря, ведь, надо сказать, Достоевский действительно сдержал свое обещание.