Студенческие будни

Это было буквально самым худшим что могло случиться в этот день. Пожалуй, именно в этот момент Гончаров проклял все: и свою жизнь, и свою беспечность, и то, что он сразу врезал этому самодовольному брюнету в его наглое лицо. Тогда бы он наверняка отстал, и не случилось всего того, что происходило сейчас. Никто бы так и не узнал, почему Ивану настолько нравилась профессия геолога. Впрочем, паниковать было рано, и блондин решил «сыграть дурака», ведь далеко не факт, что Фёдор что-то успел увидеть, верно? — Чего уставился? Делать тебе нечего, что ли, кроме как следить за мной? — огрызнулся юноша на молчаливый взгляд фиолетовых глаз. Книгу он уже поднял и забрал, и по сути, можно было уходить. Собственно, так он и поступил, развернувшись спиной к чудаковатому недругу по учебе, однако, тот молчать не собирался. — Постой. И не то чтобы блондин намеревался слушаться приказов этого странного студента, однако, он был не в той ситуации, когда можно было бы просто встать на дыбы в своей гордости. Конечно, вряд ли бы кто поверил Достоевскому, но если тот будет чесать языком слишком много, репутация Ивана почти наверняка пострадает. — Что тебе нужно? — зло процедил парень сквозь зубы, резко развернувшись, и едва не подскочив на месте. Удивительно, но его преследователь успел подойти к нему почти вплотную, пока Гончаров стоял к нему спиной, не видя. Признаться, такая близость чужого человека немного напрягла блондина, однако, взгляд Достоевского заворожил геолога-недоучку. А все потому, что в фиалковой глубине было то, чего Иван никогда в свою сторону не видел. Там было восхищение. — Ты такой же как и мы, — прошептал брюнет и вдруг положил руку на грудь собеседника, растопырив тонкие бледные пальцы. Тот, в свою очередь, едва подавил желание отдернуться — одна только лишь близость чужака была необычной, что уж говорить о прикосновении. И все же, происходящее интриговало достаточно, чтобы он не уходил. — Что значит «такой же как и вы»? — в недоверии Гончаров приподнял светлую бровь, глядя на восхищенное лицо Фёдора с некоторым снисхождением, уж больно редкое было явление. — Ты тоже эспер. А вот это уже было совсем интересно. Словарный запас Ивана был довольно-таки велик, но это слово ввело его в некоторый ступор. — Что значит «эспер»? — То есть, у тебя есть способность. Камни, да? Это телекинез или ты умеешь управлять породой? И тут блондин потихоньку начал осознавать абсурд ситуации. Вот стоит он, в парке, рядом с парнем, который преследует его как маньяк, да еще и обеспечивший ему проблему в виде ревнующего и абсолютно ненормального соседа по комнате. Вот стоят они, и Иван просто берет и изливает тому главный секрет своей жизни? Какой же бред. — Я понятия не имею, о чем ты, — вновь начинает злиться юноша и отстраняется — его несколько шагов, и он уйдет, оставляя Достоевского наедине с собой и своими безумными мыслями. Но не тут-то было. Едва отпрянув, Гончаров ощущает, как его хватают за запястье — мертвой хваткой, прямо-таки удивительно сильной для такого тщедушного тела его оппонента. Фёдор настойчив, и Иван вновь поворачивается к тому с намерением наконец исполнить свою маленькую мечту и врезать брюнету, но… — А я убиваю прикосновением, — слышит он из уст преследователя, искривлённых в мерзкой змеиной улыбке. Конечно, сказать можно было что угодно. Блондин идиотом не был, и прекрасно это понимал, и все же… Сильно не хотелось спорить с Достоевским, когда его якобы-умеющая-убивать рука крепко держала запястье. — Не повезло тебе, — однако, от колкости и яда в голосе он все же не удерживается, строго глядя на собеседника. Тот пожимает плечами. — Как знать. Как знать, иногда очень полезно использовать её. Ты сразу захотел со мной говорить, стоило пригрозить тебе смертью, не так ли? — голос Фёдора сейчас был голосом хозяина положения, и это просто невероятно сильно бесило Гончарова, но его держали _слишком_ крепко, чтобы можно было просто вырваться и убежать. — Даже и не надейся, я не буду тебе душу изливать, — он отворачивается, зло сглатывая и прикусывая нижнюю губу, добавляет чуть тише: — Я никому её не изливал. Никогда. — И почему же? Это же такой великий дар, — на этой фразе блондин ощущает, как подушечки чужих пальцев скользят по его запястью с почти что нежностью, однако вся рука своей хватки не ослабляет. По какой-то причине это смущает его, и парень немного опускает голову, чтобы светлые волосы закрыли порозовевшие щеки. — Он не великий. И вообще, это не дар, а проклятье, — ворчит он, впрочем, уже не так зло как до этого. — Это дар. Проблема только в том, насколько недостойные люди его получают. Но ты… Ты не такой. Твоя душа, она почти чиста, еще несколько штрихов, и… Дыхание Ивана чуть участилось — то ли от смущения, то ли от гнева. Чувства он действительно испытывал смешанные — с одной стороны, ему говорил вещи определенно приятные, а с другой, с ним обращались словно с грязной шавкой — с каким-то снисхождением. — Я ничего тебе не скажу. Можешь убивать меня, мне плевать, хоть проблем тебе прибавлю напоследок, — фыркнул он, чуть потянув руку на себя. Однако, в следующий момент ему пришлось с удивлением обернуться, потому как его запястье неожиданно отпустили, а чужие пальцы переплелись с его. — Может быть, не сейчас, — взгляд Достоевского стал немного мутноватым, мечтательным, а улыбка — менее злобной и отстранённой. Брюнет смотрел на сплетенные вместе пальцы — подрагивающие от волнения пальцы старшего юноши, и на собственные, которые схватились за чужую кисть, однако совсем не сильно и без всякого принуждения. — Но однажды ты мне расскажешь. Такие как мы должны держаться вместе. Эта тайна… Она слишком тяжела для твоих плеч, — тут говорящий поднял взгляд на блондина, и фиолетовые глаза встретились с синими. В этот момент Иван почувствовал что-то странное — будто бы его током ударило, не слишком приятное, но удивительно сильное чувство. От неожиданности он отпрянул, расцепив руки, однако Фёдор даже не пытался остановить его, лишь провожая взглядом. -- Д-да как ты смеешь, больной ублюдок! Ты будешь последним, кому я скажу, да я скорее сдохну, да я…! — его угрозы звучали не очень-то серьезно — голос предательски дрожал. Что и сказать, выходка Достоевского вывела Гончарова из душевного равновесия окончательно. И на все эти проклятья брюнет ответил всего лишь одной фразой, произнесенной с толикой грусти: — Ты сам знаешь, что я прав. С этими словами он и прошел мимо парня к выходу из парка, заставив первого вздрогнуть и отпрянуть вновь, ожидая очередной подлости. Однако, ничего не произошло, и вскоре шуршание листьев под чужими сапогами за спиной блондина прекратилось. Наступила полная тишина, но Иван так и не обернулся. Его руки все еще не перестали дрожать, а на кончиках пальцев он будто бы все еще ощущал чужую кожу — удивительно нежную, пусть и холодную. И лишь поднеся собственную ладонь к лицу, рассматривая ту будто в неверии в произошедшее, блондин понял. Его сумасшедший преследователь действительно был прав.