Желание.

***

      Стэнфорд открыл глаза. По голубому небу плыли пушистые облака, а ветер слегка покачивал верхушки вековых сосен. Временами слышались отголоски птичьего пения. Учёный провёл рукой по траве. Мягкая. Трудно поверить, что всего несколько минут назад здесь царили безумие и хаос, порождаемые межпространственной трещиной и монстрами из царства кошмаров, во главе с Биллом. Хотя, кто знает, сколько времени он здесь лежит?       Форд сел. Лучше бы он этого не делал. Голова учёного будто раскололась на тысячи осколков, в глазах потемнело и он обессиленно повалился на траву.

***

      Постепенно сознание Стэнфорда начало проясняться. И его местоположение явно изменилось. Вокруг пищали какие-то приборы, а сам он лежал на чём-то мягком, очевидно, на кровати. Когда Форд попытался открыть глаза, он увидел перед собой лишь белый потолок. Оглядевшись, учёный понял, что находится в больнице.       За окном сгущались сумерки. В его палате не горел свет, и она медленно погружалась в темноту. Стэнфорд попытался приподняться, но силы ему изменили, и он так и остался лежать неподвижно. Веки, будто налитые свинцом, и ватная голова свидетельствовали о сильном переутомлении. Автор дневников не спал нормально с начала Странногедона.       Перед тем, как провалиться в сон, Форд успел вспомнить, как Стэнли в детстве укоризненно смотрел на него, когда он засиживался за очередной книгой до глубокой ночи. «Эй, ботаник, ты выглядишь как вампир. И не как киношный…»

***

      Стэнфорд уже давно проснулся, но открывать глаза не хотелось. Всё равно ничего интереснее стерильной до тошноты палаты и пары деревьев за окном поблизости не наблюдалось. Но тут вошли, в сопровождении врача, те, кого он не мог проигнорировать.       Увидев, что дядя пришёл в себя, к нему подлетела сияющая Мэйбл: — Дядя Стэн, как ты? Форд моргнул. Не послышалось ли? — Ч-что?       Вдруг учёный осознал, что с его голосом что-то не то. Он был слишком… детский? Тут к диалогу подключился Диппер: — Дядя Стэн, это невероятно! Ты стал… как мы! — Как… как вы? В смысле?       Близнецы переглянулись. Затем посмотрели в сторону врача, стоявшего около двери. Тот кивнул, мол, давайте. Девочка достала из рюкзака, висевшего у неё на спине, небольшое зеркало и протянула его Форду.       Глаза автора дневников увеличились раза в два, когда он увидел своё отражение. Он не менялся ни с кем телами или что-то в этом роде, нет. Это был всё тот же Стэнфорд Пайнс. Только лет на сорок моложе.       Когда Форд вновь обрёл дар речи, он спросил: — А… а Стэнли тоже… помолодел?       Брат с сестрой снова, как по команде, посмотрели друг на друга. За тем Диппер спросил: — А… кто такой Стэнли?

***

      Повисло странное неловкое молчание. Но учёный всё ещё продолжал надеяться, что ему послышалось. Или что у него галлюцинации. Всё что угодно, кроме этого. Не могли же они…разве могли они забыть столь близкого человека? Да как такое вообще возможно?! Конечно, это просто глюки, и ничего более. Ведь так?       Эту давящую на них тишину разрушила Мэйбл: — Так… о ком ты говоришь?       Легче не стало. Однако верить, что всё это — объективная реальность, хотелось меньше всего. Автор дневников испытал ощущение, про которое в книгах пишут «я будто в страшном сне и не могу проснуться», или что-то в этом роде. — Мэйбл, ты… ты не помнишь? — А-м-м… не-ет… а я должна?       Должна ли? А разве кто-то должен помнить человека, который всю жизнь всё портил? Скрывался от закона. Рушил свою жизнь, разрушая жизни других? Совершенно не рационального, мелочного, завравшегося так, что сам уже не способен отличить своё враньё от правды? Вот только…в чём правда? — Но ведь… вы всё лето провели вместе. Вы же сами рассказывали. Он спас вас от зомби, вы вместе рыбачили… — Но это был ты, дядя Стэн! — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ТАК!       Пожалуй, это было слишком. Девочка приумолкла, но выглядела при этом, как котёнок под дождём. Диппер укоризненно косился на него из-под кепки. Он вздохнул и уже более спокойным тоном сказал: — Прости меня. Просто…меня зовут Форд, ладно? — Но ведь… — Диппер, Мэйбл, пожалуйста…прошу, зовите меня Фордом.       Дети покосились друг на друга, но за тем утвердительно кивнули. При чём на столько синхронно, что ему стало не по себе. От очередной неловкой паузы их спас подавший голос врач: — Мистеру Пайнсу нужен отдых. Вы можете прийти завтра.       Двойняшки встрепенулись и обняли дядю на прощанье. — Пока, дядя… дядя Форд. Завтра мы обязательно прийдём.

***

      Оставшись один, Стэнфорд откинулся на подушку. Сердце колотилось так, словно хотело пробить грудную клетку и свалить куда подальше. По правде говоря, он бы с удовольствием последовал его примеру, только вот…куда? Да и вообще, почему он так волнуется?       «Ведь он не мог просто взять и… этому должно быть объяснение!» «Ага. То есть, ты хочешь сказать, что Мэйбл просто взяла и забыла одного из самых близких ей людей? А Диппер? Или это у нас теперь воздушно-капельным путём передаётся?» «Ты не можешь знать, что случилось, как и я! Информации слишком мало!» «Да, но факт остаётся фактом. Они его не помнят. Скорее всего, в этом замешано Пророчество, и тем не менее… возможно, его уже нет…» «НЕТ! Это невозможно!» «Ты не хуже меня знаешь, что более чем. К тому же, разве ты не этого хотел?..» «Конечно нет!» «Форд, я — это ты. Будь честным хотя бы с самим собой.» «ТЫ ЛЖЁШЬ!» «Это глупо, Стэнфорд.» «ПРОВАЛИВАЙ! ЗАТКНИСЬ!» «Ты смешон. Даже себе не можешь признаться в своих желаниях. Как безответсвенно, Шестопал, ай-я-яй. Но, похоже, мне придётся освежить твою память…» — ЛУЧШЕ БЫ У МЕНЯ ВООБЩЕ БРАТА НЕ БЫЛО!       Они стояли, взявшись за руки, в круге Пророчества, посреди хаоса апокалипсиса, порождаемого межпространственным разломом и Биллом с его приспешниками.       Сразу после его крика, круг начал светиться всё ярче и в какой-то момент их всех ослепила яркая вспышка. Даже плотно закрытые веки не спасали от столь яркого света. Но за секунду до того, как отключиться, Стэнфорд будто слышал шёпот:       «Тебе стоило быть осторожнее со своими желаниями».       Сейчас Форд уже не мог вспомнить, зачем это сказал. Была ли это обыкновенная злоба, или в нём заговорили старые обиды — всё это уже не имело значения. В голове учёного звучала лишь одна мысль:       «Что же я натворил?!»