До свидания, сентябрь.

Не было обиды, вины, анафемы, Но мы - атрофированный вид. Сны о любви, но либидо нам велит: "Либо другим на мобилу набери, Либо будь ими любим и знаменит". *** Летом, перед баттлом, со Славой начинают происходить разные вещи. Помимо обычных мыслей о жиде, сопровождающих его постоянно, появились какие-то смутные фантазии и более оформленные сны, анализировать которые он отказывается, в виду их полной ебанутости. Сверхдоза Мирона оказалась токсичной и вызывала бэд трипы. Слава объясняет это слишком глубоким погружением в личность - ведь глазами не осознать, а мозгом не увидеть, нужен комплексный подход. Конечно, он отлично знает, какой на самом деле Оксимирон, несмотря на любые его зашквары. И он ещё не совсем ёбнулся, чтоб говорить об этом на баттле перед толпой случайных людей. Слава лишь хочет сделать больно. Заставить смотреть на себя другими глазами. Просто заставить смотреть. Признать равным. И Слава ищет правильные слова. Он закуривает, чтобы отогнать от себя изображение Окси – тоже за текстом, думающего о нём, усталого, осторожно грызущего влажный кончик карандаша... Слава уже готов мысленно провести этим карандашом по его щеке, цифрам на шее, скользнуть по чуть выступающему кадыку… Он делает последнюю затяжку, а на плечо ложится тёплая ладонь. Саша уверена, что нервяк у Славы совсем по другой причине - утром она объявила, что уходит. И это тоже проблема, да. Просто мысли о Мироне, о тексте, о баттле, обо всех невозможных возможностях, выжигают остальные и заставляют Славу выпадать из реальности. Ебаная жара. Тихо, только огромные уродливые мотыльки бьются о невидимое в темноте стекло, громко и почти ритмично. Этот нервный шум усыпляет Славу. И он входит в фазу быстрого сна: душного и густого.Там на чёрных тяжелых волнах покачивается Окси, капельки стекают по белой коже, покрытой татуировками. Вот он идет к Славе, и вода отступает все дальше и дальше, обнажая всё новые части его тела, и уже можно разглядеть плоский живот, тёмнеющие волосы в паху, надписи на ногах. Он не смущается, идёт прямо, вскинув голову и расправив плечи. А потом заглядывает в глаза, и Слава видит какое счастливое у него лицо. И как он смотрит, как дышит, как он напряжен, как сладко и дурманяще от него пахнет. И Слава тянется ему навстречу, он готов что угодно для него сделать, хоть и точно уверен, что это – сон. Поцелуй попадает не в губы, а в щёку, он вообще похож на ожог. Но Слава не замечает, опускает свои пальцы на вибрирующий позвоночник, гладит мраморную кожу, скользкую от воды. А Окси кладет руку с колесом Сансары ему на шею и ведёт за собой, вот они уже по грудь в чёрной жидкости, ещё глубже, вода заливает рот, глаза и уши, а Окси всё тянет и тянет... А след на щеке горит, и до Славы доходит, что это не поцелуй, это - клеймо. Вызов. Славу подкидывает на кровати, и он начинает натягивать на себя одежду – с такой скоростью, будто реально выбрался из ледяной воды и теперь одевается, чтоб не околеть. Жара. Слава спотыкается на пороге. Хуёвая примета. Ну… Ты же сам хотел неудачи. Или уже нет? Бесчисленные касания, агрессивная словесная дуэль. Текст и подача у Гнойного жёсткие и просчитанны до мелочи, но он изобретает всё новые и новые приёмы, чтобы заставить Окси вздрогнуть, прикусить губу, выдохнуть, коротко и яростно. Глянуть ему в глаза. Падающего - толкни. Только оказалось, что жил Слава до этого момента - ради этого момента. "Дальше" было не предусмотрено. И нет нихуя, на что он рассчитывал: ни счастья, ни покоя, ни даже ебаного удовлетворения. По итогу-то не он выиграл, а Окси проиграл. И Слава не рад, Слава в ужасе из-за проёба Мирона - до тоски, до паники, до непрекращаемой тянущей тревоги. Если бы он только мог - ходил бы за ним по пятам, сопровождал везде, даже вскрылся бы, если бы мог потом оказаться в его доме призраком. Или просто пошёл бы к нему, если бы только знал, что сдержится, что справится с собой. Но уверен он как раз в абсолютно противоположном. Максимум, что Слава может себе позволить - это очередную подъёбку в сети. Или несколько. А спустя ещё пару дней выясняется, что вместе со спермой из Славы выплёскивается разочарование… Ядовитое презрение к себе самому, как к худшей и самой никчемной ошибке природы. Тогда он решает отдать себя на растерзание толпе, и просто считает дни – до своего отъезда. В Москву, в тур, на другую планету. Только невозможно убежать от того, что внутри, и Слава сплетает плотный кокон из постиронии. Заливает сознание алкоголем до полной отключки. Добавляет ещё более тяжёлую артиллерию, чтобы не думать-не думать-не думать-не думать. Надеясь, что потом – осенью, зимой, весной, хотя бы к следующему лету, всё образуется... Но получается полная хуйня. Адская осень - чёрная, гиблая и гнилая; проклятая и стылая зима; отвратительная, такая холодная, такая бесцветная весна… Ласки Саши – новой - 6езвкусные, как её не переворачивай, что себе не представляй. И Слава с усилием давит то, что цветет внутри, зреет, распадается, увядает и потом гниёт. Такое лучше не показывать. Выпустишь наружу, а оно как рванет буйным цветом, сметая на своем пути фундамент хоть как-то сложившегося быта. Но... что может быть бессмыленнее бесконечного противостояния тому, что в тебе уже существует? Целую жизнь Слава только и делал, что увиливал, убегал, избегал, проверял себя, проверял других, разбивал свою жизнь, разбивал чужую. Как там было, "Ты мечешься из замка в замок, но их строишь на песке"? Кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать, что единственный риск как раз в том, что он так и не рискнёт.

***

Славе нужно привыкнуть, что счастье - это теперь нормальное для него состояние. Мирон терпеливо знакомит его со своим телом - подтянутым, ухоженным, адекватно реагирующим на славины прикосновения. Вечная тяга к новым знаниям оказалась как никогда полезной. И Слава учится. Учится не дёргаться, когда чувствует тяжёлые руки на голых плечах. Или когда Окси внезапно прижимает его лицом к стене и начинает сдёргивать джинсы. Учится угадывать и чувствовать момент. Запоминает ситуации, при которых от него ждут инициативы. Учится улавливать, когда для него лучшее - это просто спокойно принимать что дают, не вмешиваясь. А дают Славе столько, что ему охуительно хорошо во всех смыслах слова. Всё в нём - от мозга до последнего лоскутка кожи, получает свою постоянную дозу кайфа, до которого любой наркоте, как дождевому червю до созвездия Дракона. Учиться быть честным. Оказывается, именно правда делает по-настоящему свободным. Откровенность даёт возможность получить желаемое. А сказанное Мирону никогда не будет использовано против, потому что он тоже честен до вывернутой наизнанку кожи. - А почему ты ммм... - Слава не в состоянии закончить вопрос, пока он полулежит на диване, а Окси с искренним интересом водит языком по его ступням. Это такая пытка - если Мирон остановится, Слава не выдержит и сдохнет, нахуй, прямо здесь. - Слава, хотел о чём-то спросить - давай. Ненавижу недомолвки. - язык Мирона проник между пальцами правой ноги и нашел там какую-то нереальную точку. Слава тяжело дышит, не убирая ладони со своего члена. Спустя минуту он издает не то всхлип, не то приглушенное ругательство, и Окси с почти детской радостью вытирает со своей щеки брызги спермы. И возвращает к вопросу, о котором Слава успел забыть. - Почему я...? - Почему не спал с Шокком, он же явно на тебе ебанулся. - Я не гей, Слава, то что сейчас происходит - для меня такое же открытие, как и для тебя. Нихуя себе открытие, Слава молча сглатывает. Что ж, гений в одном - гений во всем, так, кажется, говорят. - А с Хинтером у нас не было ничего, ни одного намёка. И что бы он там не говорил, тёлку одну на двоих мы никогда не снимали. Слава не хочет знать о тёлках. Слава разворачивается к нему спиной. Он пытается съязвить о том, что Окси очень талантливый пидор, но слова становятся медленными и вязкими, как будто размазанными. А Мирон уже и сам размазывает по телу Славы тёплый гель, его руки неторопливы, и они везде. Реальный Мирон совсем не пахнет ничем сладким, в нём вообще ничего сладкого нет. Он сильный, очень, особенно когда напряжен. Мирон впивается пальцами в бёдра Славы крепче, чем тот может стерпеть. И Слава выгибается и стонет от боли. - Миро, пожалуйста... И он отпускает хватку. А Слава видит их в зеркале на стене – красивое лицо Мирона искажается, когда он делает первый толчок, и Слава теперь хочет, чтоб боль вернулась. Но Окси не даёт, только рот растягивает в усмешке, он неспешно двигается, выжидая, заставляя Славу плавиться даже своим сдавленным мычанием. Они сползают на пол, Славе кажется, что он своей кожей стирает узор с ковра, и на полу у дивана именно столько места, сколько им нужно. И длится это бесконечно долго... Но этого всегда мало. Мало бархатной кожи затылка, которую Окси разрешает трогать только в первые пару минут после оргазма. Мало настоящего запаха Мирона – их общий пот смыл фужерный парфюм, на который у Славы условный рефлекс. Мало хрипотцы в голосе, мало невозможных пальцев с буквами "империум", мало просто расслабленного Мирона. Если бы все эти ощущения можно было консервировать и хранить, как алкоголь, в бутылках, а потом по желанию предаваться воспоминаниям, к старости Слава бы точно спился. Так пришло новое лето.