Под шерстяным одеялом

Чонгук после тяжелого рабочего дня в поле сидит в тесном кабаке и устало смотрит на кружку с пивом. Под палящим солнцем он упахался так, что даже выпить не хотелось, но парень по привычке всё равно пришёл и взял одну кружку, а теперь жалел: надо было сразу к себе идти и спать ложиться. Все мышцы тела гудят, ноги ватные - как он теперь домой доберётся? - Пойдём уже, пойдём, - торопит подвыпивший мужчина своего друга, который уже успел дойти до нужной кондиции. - Скоро начнут! - Что начнут? - спрашивает Чонгук. Ни о каких кулачных боях в будний день речи идти не могло, а куда ещё могли торопиться мужчины после работы? - Забыл, что ли? Первый день костров сегодня! В первый день лета жгут костры ночь напролёт, танцуют вокруг них, песни поют, в лес ходят да в любви признаются. Чонгук побывал на таких сборищах пару раз, поотбивался от девушек, жадных до внимания, да и пропало у него желание ходить. - Они сегодня зажгут! - Да-да, обещали что-то грандиозное! Парень с хмурым видом слушает восторженные возгласы и нехотя признается сам себе, что ему любопытно. А ещё, раз будут жечь костры, значит, будет и мясо. Мясо Чонгук любит. *** На поле бескрайнее лавки притаскивают, люди тащат столы и скатерти, чтобы удобнее было. Многие принимаются за складывание будущих костров. Чонгук, хоть и с кряхтением из-за мышечных болей, тоже помогает по мере сил. И вот зажигают костры. Сначала самый большой, а затем, неподалеку от него, несколько маленьких, чтобы все смогли разместиться. Чонгук предусмотрительно находит себе место около первого, потому что где больше огня, там больше мяса. Кто-то начинает бить в барабаны, в ритм вплетается мелодия волынки. Каждый, кто пришел на ночь костров, улыбается в предвкушении и озирается по сторонам. К кострам подходят девушки и юноши, подмигивают друг другу и, встав кругом, начинают притоптывать в такт мелодии, медленно поднимая руки вверх и покачиваясь. Пересмеиваются, изгибаются на фоне огня, а их тени разливаются по освещенной траве. И тут выходит девушка в хлопковом светло-зелёном платье с красным корсетом, шнуровка на груди почти распущена. Ступает неслышно босиком, только тамбурин в руке шелестит. Её короткие, чуть выше плеч, пепельные волосы мягко сияют в свете костра. А когда она к самому большому костру проходит и к зрителям оборачиваются, все понимают, что перед ними парень. У него глаза огромные, подведённые сурьмой, горят чарующим пламенем и губы в ухмылке изогнуты. Парень издаёт лихой крик, встряхивает головой, чтобы пепельные пряди сверкнули, и руки к верху вздымает, как и его сестры и братья по танцу. Шелест тамбурина вливается в мелодию, а дерзкого парня встречает удивлённый и восхищенный гвалт людей. Танцоры в ритм музыки чуть ускоряются, местами меняются незатейливо, словно ручейки перетекают из одного в другой, и притоптывают, в ладоши хлопают, вызывая у зрителей дружное "хэй!". Парень с пепельными волосами улыбается широко, и Чонгук глаз от него отвести не может. Он в платьях видел только девушек, глаза подведенные - тоже только у них. И сейчас, глядя на парня, который так смело в женское оделся, которому так дьявольски это шло, Чонгук не знал, что испытывать, разрываясь между восхищением и... безоговорочной капитуляцией перед чужой обворожительностью. У парня кожа медовая, её пить хочется, а с губ патоку сцеловывать. В животе отчего-то закручивается крепкий узел, когда Чонгук видит, как танцор юрко пробегается языком по губам и подмигивает толпе. Музыка быстрее всё, танцоры на выдохе дружно кричат, смеются, от них жаром пышет на всё поле. Чонгука тоже волной горячей обдаёт, аж в пот бросает. Ему на периферии сознания думается, что, наверное, парню больно ногами босыми ритм отбивать по земле, но потом танцор легко вскидывает правую ногу вверх, юбка взмывает в воздух, струится по коже, обрисовывая стройные икры и крепкие бёдра, и все посторонние мысли исчезают из головы Чонгука. У него теперь внутри всё нестерпимо, до боли дрожит, ему жизненно необходимо сейчас тоже в танец влиться, подхватить на руки это пепельное колдовское безобразие, закружить в объятиях, жар тела впитать. Вдохнуть огонь чародейский, в глазах чужих дьяволят прыгающих увидеть и не принадлежать больше себе, но отдать всего ему. Волшебному, сказочному, будто из мифа о природных духах вышедшему. Ритм всё учащается, и сердце в такт ему раздирается, кровь набатом стучит, во рту пересохло. Жарко, душно, а когда Чонгук видит, как струится пот по шее, каплями скатываясь по ключицам и сползая на грудь, которая чуть более открыта из-за вконец развязавшейся шнуровки, у него дыхание перехватывает. Быстрее, скорее, больше смеха, криков, веселья, перепрыгиваний, поворотов. Светло-зелёная юбка взлетает до колена, и Чонгук до крови губу закусывает: так хочется к этим ногам упасть. А у пепельного безумия щёки пылают алым, губы облизаны до красноты, и на нижней виднеется маленькая родинка. Калейдоскоп движений, улыбок и брошенных взглядов - всё это выбивает из парня задушенные хриплые вздохи. Грохот барабанов, рёв зрителей и несдержанный стон, вырвавшийся из груди Чонгука, становятся взрывным финалом невероятного выступления, когда танцоры падают наземь и шелест тамбурина стихает под треск костров. Сердце всё к привычному ритму вернуться не может: рвётся из грудной клетки, подпрыгивает к горлу, а пепельное божество поднимается, юбку от травинок отряхивает, чарующим взглядом впивается чётко в Чонгука... А затем парень подмигивает, мельком облизывает губы и улыбается.