в любовь играют проигравшие

      На остановке всё ещё сыро и серо, ни единой души в такую рань и в такой глуши, а ещё тишина такая, что страшно и слово произнести. Птицы утихли в своих гнёздах в почему-то таком непривычно пасмурном сентябре, и даже машины не шумят, несмотря на привычный рев мегаполиса.       Ни ветра, ни шелеста, ни звука. То ли космический вакуум, то ли на Земле в живых никого не осталось. Кроме автобусов, курсирующих без водителей, линий метро под землёй ― слабо пульсирующих вен города ― и маршрутов поездов с запыленными вагонами в железнодорожном депо.       На воспоминания о рельсах на ум приходят не самые приятные ассоциации; Джемин невольно глотает слюну и от нервов чешет предплечье. Распутывает наушники из кармана, дрожащими пальцами вставляет штекер в разъем и включает первую попавшуюся песню. Она эту тревогу, конечно же, не может перебить, хотя так хотелось, чтобы да, и в этот момент тишину, как казалось, умершего города тупым ножом разрезает утренний автобус.       Джемин осторожно забирается в него и думает, как бы было прозаично, если бы водителя в салоне сейчас не оказалось. Это как умереть во сне и даже не осознать. Хотя… возможно ли в целом что-то подобное осознать? Не глядя под ноги, он делает шаг и случайно спотыкается об возвышение.       — Осторожно, малый, ― восклицает водитель, вполне реальный и живой, среднестатистический пятидесятилетний аджосси.       Джемин ничего не говорит в ответ, лишь кланяется, словно заведённая куколка, и осторожно переступает возвышение.       «Ещё бы когда сказал?»       Поздно. Слишком поздно.       Слишком поздно Джемин заметил, что его жизнь идёт под откос, скатывается, словно камень без Сизифа, и он сам понимает: виноват. Слишком ленив был, чтобы этот камень на гору обратно поднимать, и не смотрел себе под ноги. В итоге пропустил момент, когда его корабль смыло волной, пропустил шторм, после которого впору было взять в свои руки штурвал.       Джемин смотрит на мелькающие за окном дома и оголевшие, околевшие деревья. Невольно кутается в длинное сероватое пальто ещё сильнее, пока город наконец-то начинает оживать, салон постепенно наполняется людьми, а за окном начинается новый день и новая жизнь.       Автобус везёт его прямиком в его любимый район, и на нужной остановке Джемин с невиданной лёгкостью вылетает из скучного автобусного салона, как будто выбрасывает себя в окно стервятникам на растерзание. Этот воздух выедает ему в прямом смысле все живые клетки. Ему на самом деле не хватает в жизни определённых указателей вроде видимой только ему линии или разбросанных сладостей, дорожки из жёлтого кирпича, лишь бы убежать от собственной тени.       Он, как всегда, слоняется по узким улицам, заходит по пути в маркеты, где без интереса разглядывает товары на витринах и бросает взгляд на экран телефона.       «Брось. Ты ведь знаешь, что не позвонит».       — Знаешь, ты просто должен верить, что у него всё окей, ― привычно улыбается в телефонную трубку Марк на том конце линии, но Джемину от этих слов не становится легче, так что сегодня он ему даже и не звонил. Отпустить, забыть, позволить себе жить дальше? Но что делать, если якорь между камней застрял? Так безумно тянет к одному и тому же району всё время, и вряд ли где-то в мире есть панацея от подобной болезни.       «А вдруг я наконец-то его увижу?»       Сеул большой, и Джемина в нём никто искать не собирается.       Он останавливается на переходе и смотрит на курсирующие поезда. Солнце с каждой минутой поднимается всё выше и выше и уже начинает жечь макушку, и Джемин чувствует что-то очень похожее на дежавю. Он всё ещё отчётливо помнит место, где всё произошло, в отличие от самих событий, но им ясности прибавлять как-то не сильно хочется. Никогда не узнаешь, как сильно ты ценишь что-то, пока его не потеряешь.       Как там в песне поётся: скучаешь по солнцу, когда идёт снег, скучаешь по огню, когда он угасает, ненавидишь дали, когда хочется домой. Понимаешь, что любишь только тогда, когда отпускаешь. Джемин успел вцепиться в чужую руку, прежде чем её владелец полетел бы вниз по всем законам физики и превратился бы в смутно различимое мокрое пятно на асфальте.       Это, конечно, метафорично до жути, потому что Джено слишком тихий и слишком умный, чтобы рассказывать о своих планах, чтобы кичиться ими, лезть на семнадцатый этаж и одним прыжком лететь оттуда на тот свет. Он незаметный и скрытный; Джено для всех казался винтиком в сложном и запутанном механизме человечества, самостоятельно пытался рисовать из себя лишь частичку серой толпы. Возможно, он запутался в собственной ненужности? Как муха в паутине.       У Джемина в который раз от мысли об этом всё ломит и болит: без Джено произошла бы грандиозная поломка и даже если не в организме человечества, то в его собственном, где-то глубоко внутри, куда даже слова человеческие не достают. Он бы не смог существовать без Джено вообще, как будто их определённые шестерёнки ― совместные, а они сами тесно между собой связаны. Впрочем, если не утрировать, Джемин бы, конечно, жил, но явно по-другому как-то; так, как бывает, когда тебе отказывает частичка твоей души, и ты перестаёшь чувствовать её, как раньше. Даже не жил, существовал бы, словно в коме, как овощ в местной больнице.       Единственное действительно яркое воспоминание, которое было оставлено на корочке мозга раскалённой печатью ― чувство запястья Джено под пальцами и его удивлённо-перепуганное лицо: красивое и ужасающее одновременно. Джемин помнил всё отрывками, как будто неловкий монтажёр вырезал кадры или камера попалась слишком уж некачественная. Вот тут он бежал вниз по лестнице изо всех сил, позже спотыкаясь о гравий, как его истошный крик перебивали гудки, и с какой нечеловеческой силой он выдернул Джено из того мира, с какой силой он одним лишь рывком за хрупкие запястья стянул его с рельс.       А потом мимо них промчался на полной скорости поезд ― почти что смерть в концентрате, обдал пронизывающим до костей воем и холодным ветром. И с ним принесло осознание того, что Джено чуть не покончил с собой.       Джемин немо плакал, обнимал Джено за талию крепко-крепко и растирал штанины в пыль, а потом ― и колени в кровь, умоляя больше никогда так не делать. Ползал так жалко, ронял свои слёзы на чужую затёртую обувь и совершенно не переживал, насколько грязный асфальт под ним. Просил, так отчаянно унижаясь, намеренно занижая планку чужой оценки самого себя в глазах Джено; лишь бы: «Пожалуйста, сходи к врачу, я тебя прошу, я тебя умоляю». Он в ответ смотрел как-то апатично и убито, и лишь стебельки обожжённой солнцем травы колыхались в тусклых и пыльных солнечных бликах на его радужке.       Джено пытался себя погубить, Джемин этого не позволил. Но разве можно дать второй шанс тем, кто всё время оступается? В то время он и правда думал, что он поверит в Бога. Хочется же знать, что есть неведомый человек, раздающий вторые шансы, словно кассирша в супермаркете ― купоны на скидку.       Джемин нервничал и переживал, едва ли не в предсмертных конвульсиях бился, кусал себе воображаемые локти от досады, кусал вполне реальные костяшки пальцев до красноватых отпечатков зубов ― нервничал явно намного больше за Джено, болеющего словесной анорексией. Для него словари мира будто бы сгорели во всех библиотеках и книжных залах, а среди пепла он нашёл всего лишь три слова ― «привет», «пока» и «нормально», заготовленное заранее на вопрос «Как ты?» в разных его интерпретациях. Было ещё четвёртое ― от него на руках оставалось ещё больше отметин ― «отъебись». Джемин отказывался его принимать, а если и принимал, то всегда с терпкими, горячими слезами, потому что это слово всегда прятало в себе кое-что большее:       — Я хотел умереть, нахера ты меня спас, придурок?       «Я могу повторить тебе сотни тысяч раз, ― думает Джемин, ― но даже эти сотни тысяч раз ты мне не поверишь».       — Ты мне важен.       — Все вы так говорите, хотя на самом деле вам глубоко насрать. Я не верю, Джемин. Не верю ни единому твоему слову. Тебе похуй. Если бы ты дорожил моими интересами больше, чем своими, ты бы… позволил мне умереть.       Нет, их взаимное доверие умерло не тогда, на рельсах, оно начало гнить ещё раньше: медленно и долго, растягивая слепившийся механизм Джено и Джемина, ломая механизмы и вместе с ними само их существование, судьбы и жизни, резало сухожилия тупой пилкой. Рельсы ― всего лишь конечный виток гоночной трасы, тот самый, на котором по иронии судьбы разбиваются, не достигнув финиша.       — Я хотел бы быть полезным.       — Отъебись, Джемин. Просто. Отъебись.       И Джемин прячет свою гордость глубоко в карман.       — Просто прекрати ходить за мной.       Джемин унижался в который раз и продолжал ходить. Сидел в коридоре тесной конторки с занавешенными окнами, что больше напоминала сумасшедший дом, где психи даже в роли докторов играют. Он всего лишь надеялся хоть как-то искупить свою разрастающуюся вину, только вот она становилась всё больше и больше, захватывала в свои смертельные объятия ещё сильнее, давила в черепе и давила на сердце до того, что кислорода в крови становилось всё меньше. Джемин всё ещё испытывает чувство вины, соразмерное с желанием умереть, и впервые думает, что на Земле было бы намного лучше без него, без его ошибок.       — Давай просто поговорим.       — Нам не о чем.       Ему хватило лишь одного взгляда, чтобы прекратить. В глазах Джено тогда читалось, наверное, ненависти больше, чем обычно вообще может испытывать человек.       Джемину хочется вытащить кого-то из смертельных объятий, хотя нигде в мире не существует гарантии того, что это поможет излечить ему свою совесть. Прискорбно осознавать, но это постепенно превращается в зависимость. Ему хочется исцелить кого-то, позволить жить, как он Джено не позволил. Долбит по себе чувством вины ежедневно.       Он не звонит уже месяц, но Джемин каждое утро приезжает в один и тот же район, видит, как каждый день он выходит из съемной квартиры, что как бы должно немного облегчать тяжёлый груз на сердце, но наоборот докладывает туда новый; Джено всё ещё жив, и Джемин должен испытывать от этого факта облегчение, но на деле испытывает лишь ещё большую тревогу. Он редко ходит на тот самый переход, потому что он будит в нём не самые лучшие воспоминания. И сейчас это снова не оказалось самой лучшей идеей.       Джено устал жить, и это вина Джемина тоже; он видит синяки под чужими глазами и опускает взгляд, задаёт вопрос, который мучает его уже долгое время:       — Ты ходишь к врачу?       — Да.       — Хорошо.       Джемин слышит вибрацию чужих бранных слов в глотке (в его голове Джено цедит то самое слово уже по буквам издевающимся тоном), так что уходит быстрее, чем они успеют сорваться с губ и прошить ему череп тысячей пуль.