в любовь играют проигравшие

      С утра Джено по привычке заваривает себе крепкий чёрный чай с двумя ложками сахара. На календаре, как всегда дерьмовое, сентябрьское число. Туда Джено даже не смотрит, иначе все ожоги начнут чесаться от нервов под рукавами толстовки.       Даже если не драматизировать, Джено считает осень самым изощрённым способом суицида. Рычаг на виселице, все плоскости из-под ног уходят, и ты только одной крепкой (крепче тебя) верёвкой держишься за жизнь. И давишься ею. Давишься этой жизнью, которая ежедневным судьям нахер не сдалась. Возможно, она вообще никому нахер не сдалась. Что самое вероятное, тебе больше всех.       Джено вешают исключительно публично: раздевают глазами, смотрят критично-оценивающе. Ему даже кажется, что будь он лотом в каком-то онлайн-аукционе, его бы купили за бесценок, и то из жалости; а его рейтинг точно не составлял бы больше одной ничтожной звезды из десяти. Это сравнение кажется ему достижением, когда звёзд где-то девять мерцает у него в глазах, они сверкают и взрываются в потемневшем сознании искрами вместо слёз, плакать уже давно нечем. В глазах остаётся лишь темнота, контрастирующая с яркостью сверхновой.       Да и слёзы не нужны Джено в целом – разве что для того, чтобы почувствовать себя немножко живее (это не помогает), создать иллюзию облегчения. Но они слишком часто срываются прямиком на порезы и расплываются по свежим ранам, жгут шипящей кровью. Так обычно негодует магма в трещинах разверзнувшейся земли, всё кипит и болит; лава слезами если вырывается, то сразу же неживой становится – каменеет навечно.       Эти трещины нельзя заклеить: ни два пластыря, ни суперклей не помогут.       Иногда жизнь смахивает на длинный лабиринт. И когда ты сотни лет блуждаешь не в силах найти выход, а потом находишь один из них, заканчивающийся пропастью аккурат в том месте, где пробиваются стены, смерть перестаёт казаться тебе плохим решением. Ты застрял, и руку помощи тебе протянуть некому.       Глупый Джемин. Что он наделал?       «Умирать я собирался только из-за тебя. К врачу я пошёл только из-за тебя. Я всё в этой жизни делал ради тебя, неужели так сложно понять?»       С того времени для Джено жизнь не перестала быть лабиринтом, он просто ходит кругами в надежде, что где-нибудь в стене волшебным образом появится выход. Слаженный алгоритм – выпить чаю с двумя ложками сахара с утра, перекрыть газ и воду, проверить, плотно ли закрыл двери в квартиру, открыть почтовый ящик и закрыть, потому что пуст. По вторникам – психолог, по воскресеньям – поход в продуктовый и выброшенный в мусоропровод кусочек заплесневевшего хлеба. Вправо, влево, влево, вправо, вправо, влево… Ходит кругами.       — Что ж, Джено, мы уже разобрались с твоим детством, но, возможно, есть ещё что-то, что беспокоит тебя с тех времён?       Он смотрит пару минут в окно, прежде чем неуверенно произнести:       — Не знаю. Точнее… сейчас не вспомню. Возможно. Не пойму. Может, лучше мы вернёмся к этому разговору чуть позже?       — Как пожелаешь, Джено.       Даже на приёмах у психолога он не может сказать, что у него снова появляется желание жить.       После того, как он сделал роковой шаг на рельсы, Джемин схватил его, как будто совершил что-то системой не предусмотренное. Джено сам это отрицает, но он давно уже не в лабиринте. Он на середине пути в пропасть, завис, словно космонавт в вакууме, Алиса, что никак не может угнаться за кроликом.       Джено просил его уйти, потому что не мог наступить на горло чувству собственного достоинства, толики гордости, и признаться, что Джемин ему всё-таки нужен. Хотя бы для того, чтобы вытащить из этой пропасти, хотя бы не позволить упасть ещё ниже.       — Если тебе понадобится помощь, только позвони.       — Отъебись.       Они общались подобным образом изо дня в день, и всё это время у Джено в голове раненной птицей в клетке бился вопрос, который он, кстати, так и не озвучил.       «Если ты позволил мне жить, почему не дал ни одной причины?»       Это как пещерному человеку дать зажигалку, но не научить ею пользоваться.       — А как у тебя складывались отношения со сверстниками?       «Однажды они залили мне клей в портфель, потому что я на них не так посмотрел, просто так, забавы ради».       — Вы знаете, хорошо, ― кивает Джено в ответ, улыбаясь и замечая, как ползёт вверх бровь сидящей перед ним.       — Да ладно? ― спрашивает она.       — Да, хорошие отношения были. Я бы даже сказал, замечательные. Они почти всегда замечали мои попытки подружиться с кем-нибудь…       — И шли тебе на встречу?       Рюкзак тогда, кажется, пришлось выкинуть со всеми тетрадями и прочими школьными принадлежностями.       — Да, однозначно. Шутки там, розыгрыши… Всё, как у настоящих друзей.       Сейчас она собирается задать следующий вопрос, видно это даже по её сосредоточенному выражению лица, как она думает, чего бы ещё такого выведать ― излом губ, сощуренные глаза. Джено стоит быть чуть более внимательным, чтобы случайно не оступиться на своём же вранье. Он не доверяет, потому что она делает всё это лишь ради денег, без толики искренности. Она не хочет, она не собирается ему помогать, Джено чувствует это каждой клеточкой своей кожи. Никто не собирается.       — Мам? ― слышится шёпотом со стороны дверного проёма.       — У меня клиент, Ренджун-и. Зайдёшь забрать свои вещи попозже, ― шипит она в ответ и бросает беглый взгляд на Джено, смятенно улыбаясь. Он уже заранее знает: сейчас с её уст посыпятся сотни бестолковых извинений, так что просто машет рукой:       — Я не против. Пускай зайдёт.       На момент, когда неизвестный заходит в кабинет, воцаряется неловкая тишина. Джено вытирает об джинсы вспотевшие ладони и, да, он радуется тому, что хоть на минуту остаётся без внимания.       — Простите, ― бормочет незнакомец себе под нос, определённо адресуя это Джено, и совсем не смотрит в глаза. Тот окидывает его быстро взглядом и приходит к выводу, что Ренджун ― скорее всего, его ровесник, а если у них и есть разница в возрасте ― точно небольшая. Он впопыхах собирает свои вещи и поспешно вылетает прочь, так и не осмелившись посмотреть на «клиента».       — Извините за это, сын иногда оставляет свои вещи у меня, вот и забегает временами.       Джено рвано кивает и лишь нервно дёргает ногой, подтягивая пальцами штанину.       «Как они все не могут понять? Нет смысла в оправданиях. Нет смысла в неискренности».       Он откидывает отросшие волосы назад ладонью и садится ровно в кресле.       — Ты исправно пьёшь прописанное?       — Да, сегодня закончил.       Она кивает, стул скрипит под весом, и спустя минуту у Джено на руках ― новый подписанный рецепт. Новый шаг алгоритма, который вклинивается время от времени в ежедневную рутину.       — До вторника.       — Да. До встречи.       Домой он решает прогуляться пешком, накинув капюшон на голову, чтобы случайный прохожий, который по «счастливому» стечению обстоятельств окажется бывшим однокурсником, не подбежал и не начал приставать с расспросами. Джено явно не нуждается в объяснениях кому-то, мол, ну да, конечно, подумаешь, за год скатился из старосты группы до изгоя, подумаешь, забил на учёбу и взял на год академический отпуск, подумаешь, всего лишь не нашёл в философских размышлениях смысла бытия. В жизни всякое бывает, и всем знать об этом не обязательно.       После аптеки Джено внепланово заходит в продуктовый ― вместо воскресенья во вторник, ― где долго смотрит на полки с чем-то крепким, но:       — «Winston» синий, ― говорит он на кассе. Паспорт у него уже давно никто не спрашивает.       Метров четыреста-пятьсот ещё вниз по кварталу, и он снова дома, в холодильнике ― полуфабрикаты, в зубах ― сигарета вместо ужина. Джено трёт глаза ― скорее по привычке, чем из-за сонливости, ― когда за окном мелькает джеминов силуэт.       «Показалось», ― отмахивается от дурных мыслей он и, вместо того, чтобы убить сигарету в пепельнице, тушит её об себя.       Единственная мысль, которая беспокоит его, пока он не может уснуть после приёма антидепрессантов, почему-то: у того парня ― Ренджуна, кажется, ― были смертельно тоскливые глаза.