в любовь играют проигравшие

      Ренджун немного помолчал, прежде чем осмелеть и спросить:       — Если бы этот друг сейчас извинился перед тобой, ты бы простил его? Или тебе хватает гордости?       — Хватает, ― отвечает он, тушит окурок об асфальт и, поднимаясь с асфальта, разминает затекшие конечности. ― Но я бы простил.       Хорошо, что они обменялись номерами. Так думает Джено. Ему и так до могилы осталось совсем недолго, совсем недалеко ― вот так вот, один шаг, и всё будет закончено. Если и Ренджун его обманул, перестать бояться жить будет очень легко. Легче, чем когда-либо. Это как уйти в закат, только… лучше? Он отчаян. Ему нет смысла не доверять человеку с порезами и следами от верёвки на шее.       «Интересно, было ли ему больно давиться верёвкой? Интересно, уронил ли он хоть одну слезинку после того, как это произошло?»       — Пока, ― говорит Ренджун, закидывая рюкзак на плечо и уходит в паутину переулков. Джено бы ещё добраться до станции вовремя ― они даже не успели понять, как стемнело, и на Сеул опустились сентябрьские сумерки. Надо же, даже совершенно успел забыть про тот факт, что солнце садится быстрее, а ещё холодает. Он кутается в рубашку, натягивает рукава до кончиков пальцев, ёжится и скрещивает руки на груди, чтобы было теплее. Мягко ступает по асфальту и идёт в сторону станции.       По дороге он останавливается на остановке и судорожно выдыхает.       — Ну, здравствуй, ― говорят ему, Джено кивает и отвечает:       — Привет.       «Можно хоть руку пожать?»       Джемин улыбается как-то скованно и даже ― что это, неужели Джено видит нотку грусти в его глазах? ― как-то неестественно, вымученно. Они молчат очень долго, не решаясь сдвинуться с места, как будто в любой момент невидимая бомба может сдетонировать и разнесёт в щепки целый район.       — Для начала, скажи мне одну вещь. Ты точно не уйдёшь? Точно не пошлёшь меня?       В горле предательски пересыхает и получается очень-очень тихое, как будто шёпотом:       — Нет. Говори.       — Хорошо, послушай. Я хочу быть искренен с тобой, потому что либо сейчас, либо никогда. Ты правда значил для меня многое. Ты до сих пор значишь для меня многое. Больше, чем ты можешь себе представить. И я хочу, чтобы ты знал, что если умрёшь ты, во мне умрёт что-то. Где-то внутри, кусочек меня, он погибнет. Возможно, уже погиб, но я не об этом. Прости меня, слышишь. Джено? Прости меня. Я не буду ползать на коленях, я не буду умолять тебя, но я прошу тебя всем сердцем, настолько искренне насколько могу. Прости меня за всё, что я сделал тебе не так. Я не мог иначе, я не мог…       Что-то в Джено оборвалось, когда в отсветах уличных фонарей он увидел чужие слёзы. Джемин с какой-то нечеловеческой злостью, с непередаваемым остервенением рывком растёр их по щекам и добавил яростно:       — Я был влюблён в тебя, я заботился о тебе, я пытался сделать так, чтобы ты никогда не чувствовал себя не в своей тарелке, но ты как будто не видел совсем. Прости меня за то, что… Господи, я такой идиот, я подумал, что ревностью я могу заставить тебя обратить на себя внимание. Идиот, такой, чёрт подери, влюблённый идиот.       Джено сглотнул ком в горле, но продолжил слушать, даже не пошатнувшись.       — Я всё ещё влюблён в тебя. Нет. Наверное, не так. Наверное, не влюблён ― люблю. Но это слишком громко и… я не самый подходящий человек. Я не оправдал твоих надежд и не могу смириться. Как будто бы застрял в лабиринте.       — Пожалуйста, не говори ничего. Больше не говори ни слова.       — Ты с ним?       — С ним?       — С тем парнем. С порезами на руках.       — Нет.       — Жаль. Он показался мне таким идеально сломанным, как будто половинкой разбитой вазы. А ты ― другая. Нельзя его бросать.       — Прекрати говорить подобное. Ты всего лишь ревнуешь. Не притворяйся, будто тебе правда так нравится роль сводника.       — Прости. Я вам завидую.       — Что ты такое говоришь? Ты бредишь, ― с иронией в голосе посмеивается Джено, в который раз за день щёлкая колёсиком зажигалки. ― Ренджун стоит большего, чем твоего саркастического тона.       — Прекрати уже курить, сколько можно.       Джено молчит, прежде чем достать последнюю сигарету из пачки ― счастливую ― и протянуть её Джемину.       — Загадай желание, вдруг исполнится.       Он молчит недолго и смотрит на сигарету вдумчиво, как будто табак, завёрнутый в фабричную бумагу, действительно может исполнить всё, что он захочет. Джено почти что слышит, как в чужой голове крутятся шестерёнки, когда Джемин зажимает сигарету губами и принимает огонь с чужих рук. Он делает глубокую, но медленную затяжку, внимательно смотрит на Джено и стучит по сигарете.       — Будешь так со всеми знакомства заводить? Сигарету в зубы ― и вперёд?       — Даже если и буду, тебе-то что?       — Ты простил меня? Просто скажи, простил ли, мы докурим, и я уйду, если захочешь.       Напротив гаснут огни маркета.       — Не уходи, оно того не стоит.       — Ты всё ещё хочешь?       — Хочу. Больше, чем ты можешь себе представить.       Они сидят на остановке в тишине и смотрят на огни угасающего города. Они ― на разных краях, дистанция между ними нормальная разве что если они совсем друг друга не знают. Как будто случайный прохожий просто сигарету подкурить попросил, и язык чешется разоткровенничаться. Джемин едва заметно тушит сигарету об скамейку, не выкурив даже половины, и ещё сидит немного, пялясь в одну точку на асфальте, пока наконец-то не произносит:       — Ты ― причина, по которой я всё ещё жив.       «Что?»       Почему-то это кажется более искренним и интимным, чем признание в любви. А он медленно встаёт на ноги и, прихрамывая от дневной усталости, идёт прочь.       — Стой, ― Джено схватывается на ноги. ― Я простил тебя. Прости теперь меня. Прошу.       Вместо ответа Джемин обнимает его. Будто бы говорит: даже не думай, я не собираюсь тебя отпускать.       «Никогда, слышишь?»

—

      Ренджун просыпается в этот раз не от кошмара, а от того, что ему снилось что-то безумно приятное. Такое нереальное, эфемерное, потому и страшное. Он как будто бы потерял возможность чувствовать что-то светлое, потому сейчас оно кажется таким сюрреалистичным, таким несуществующим, что подобный сон даже заставляет насторожиться.       Он идёт на кухню с грустной улыбкой ― матери снова нет ― и сонно потягивается, когда видит под окном заспанных Джемина и Джено.       — Идиоты, что вы тут делаете? ― кричит он прямиком в открытое окно.       — Пришли пить чай, у кого тут день рождения, чёрт подери?       Прошло всего полгода, а Ренджун только учится заново чувствовать, пробовать жизнь на вкус. Он не уверен, что у него выходит, но он старается изо всех сил, хватается за последние свои крупицы ― и он более чем уверен, остальные делают так же. Это как соломинка и утопающие. Три утопающих. И либо они плывут все вместе, либо они тонут. Жизнь достаточно проста, чтобы свести её к этой фразе, но в то же время чертовски сложна для понимания.       Просто в один сентябрьский вечер они втроём решили быть. Просто быть. Просто так. Разве нельзя просто так?       — Одной причины никогда не бывает достаточно. Обещайте, что их всегда будет две.       А теперь скажите мне: обещания. Они ли навсегда?