в любовь играют проигравшие

      Джено щёлкает колёсиком зажигалки и аккуратно закрывает пляшущий огонёк ладонями, позволяя Ренджуну поджечь сигарету и сделать первую затяжку. Вместе с дымом он чувствует, как его лёгкие издают протяжный хрип, а на него находит приступ кашля. Джено стоит напротив и хмурит брови.       — Не курил, что ли?       — Курил, просто не такие крепкие.       — Да, это девятка, кажется, ― вертит в руках пачку красных «Lucky Strike».       Ренджун невольно закрывает глаза ― ничего себе, девятка, ― а когда открывает, мир перед ним пляшет волнами, словно он на корабль попал. Джено делает жуть какие большие затяжки, и в освещении узкого переулка его лицо кажется не просто худым ― болезненным от слова боль. Он выглядит словно обтянутый кожей скелет; и неожиданно даже для самого себя Ренджуну хочется спросить, когда последний раз он нормально ел. Давно? Да, наверное, давно; даже без озвученного вопроса ответ очевиден: впалые глаза, синяки полумесяцами под глазами, худая шея с просветами вен. А когда Джено в очередной раз делает затяжку, у Ренджуна на мгновение создаётся впечатление, будто он себе сейчас кожу на щеках продерёт острыми линиями скул.       — Ну так что, о чём поговорим? ― решается нарушить тишину Джено и тушит сигарету прямо о бетонную стену. ― Как насчёт вопроса в лоб?       — Вопроса «в лоб»? ― удивлённо поднимает бровь Ренджун. ― Ты или я?       — Давай ты сперва.       Ренджун тоже докуривает сигарету и, присаживаясь на корточки, тушит окурок об асфальт. Джено следует его примеру, умещая свою задницу в чёрных джинсах на сухой кусочек асфальта под навесом.       — Хорошо, тогда почему ты ходишь к моей матери?       Джено молча поджимает губы и отрешённым взглядом окидывает небо.       — Так решили мои родители, ― после небольшой заминки уклончиво отвечает он. ― Тогда почему у тебя порезы на руках?       «Почему? ― едва ли не воет Ренджун. ― Почему они оба заметили, а мать всё ещё нет?»       — Явно не от самой лучшей жизни, ― точно так же неоднозначно отвечает он, нервно теребя рукав джинсовки и еле-еле сдерживая себя, чтобы не поддеть рукой рукава и по привычке погладить шрамы.       Джено в ответ закатывает рукава своей рубашки.       — Ренджун. Мы с тобой похожи больше, чем ты можешь себе представить, ― неожиданно искренне смотрит он, пока Ренджун в немом ― удивлении? испуге? тревоге? ― смотрит на чужие предплечья. На них ― сеточкой старые шрамы, сверху новые; Ренджун осторожно проходится пальцами по шершавой коже ― и вряд ли она снова будет гладкой ― и нащупывает ожоги ближе к сгибу локтя.       Он нервно сглатывает: на чужих руках увечия смотрятся вовсе не так, как на его собственных. Страшнее, что ли.       «Почему замолк? Ведь ты с собой тоже такое делал, оставлял порезы везде, где только мог видеть. Ты делал с собой вещи. Ты».       — Боль творит с людьми ужасные вещи, правда?       — Ты пытался покончить с собой?       «Он ведь не осудит, скажи правду».       — Да.       — Вау.       Он молчит ещё чуть-чуть, прежде чем переспросить:       — И каково твоей матери?       Ренджун проглатывает ком в горле, чтобы спокойно ответить:       — А она не знает.       — Мои тоже.       — Ты же говорил, что они тебя лечиться отправили.       — Потому что я попросил. Они дают мне деньги и считают, что от них больше ничего не зависит. Но это не так.       От крепких сигарет у Ренджуна кругом голова. Он одним лишь взглядом спрашивает разрешения, забирает пачку из чужих рук и прикуривает сам. Джено смотрит на всё это с незлобивым прищуром, прежде чем вкрадчиво возобновить разговор, тем самым проехавшись по ренджуновому больному месту.       — Должно быть, твоя мать печётся о тебе не больше, раз уж даже не знает о том, что ты пытался сделать… ― судорожный вдох, ― то, что ты пытался сделать.       — Повеситься, ― с улыбкой отвечает Ренджун. ― Я пытался повеситься. И тут ключевое слово ― пытался. Да, ты прав. Ей всё равно.       — А отец?       — У меня нет отца.       — Ох…       — Спасибо, что хотя бы не извиняешься.       — Знаешь, иногда мне кажется, будто бы я один. Совсем-совсем один, как сирота.       — Понимаю, о чём ты. Она приходит, когда ты уснул, уходит, когда ты ещё не проснулся. И это словно праздник ― застать её дома. Остальное время ― ты в четырёх стенах, поговорить даже не с кем… У неё день рождения завтра, и она отменила все завтрашние сеансы. Ради себя. Ради меня она бы никогда так не поступила. Прости, можешь подвинуться? ― просит он, и Джено освобождает ему кусочек сухого асфальта, забирает у него сигарету, докуривает сам.       Перед глазами плывёт сизая дымка, и Ренджун закрывает глаза.       — Я тоже пытался. Пытался броситься под поезд.       — Ключевое слово ― пытался, да? ― тихо произносит Ренджун с насмешкой в голосе.       Джено так же тихо смеётся:       — Да, ключевое – пытался. Но самое главное ― нет, даже не так ― самое ироничное: то, что меня спасла одна из причин.       — Одна из причин?       — Ага. Вот так просто даришь человеку желание умереть, но не позволяешь.       — Дерьмово, правда? ― с горечью произнёс Ренджун и погладил Джено по плечу.       — Не стоит. Я сам виноват.       — Меня вытащили из петли. Друг вытащил. И знаешь, это в самом деле как-то… обидно, что ли? Когда срывают планы. Мы с Донхёком неплохо ладили, общались, помню, мы должны были с ним встретиться у моего дома, но как-то всё так сумбурно произошло, даже двери в квартиру забыл закрыть. Он сказал, что увидел меня в окно, но после этого… Был Донхёк, и не стало. В моей жизни не стало, а не вообще, если что. А у тебя что?       — Ну, что ж, слушай. Только матери своей не говори. Но когда-то и в моей жизни были пасмурные времена. Знаешь, не то чтобы сейчас они подошли к концу, но… Сейчас, по крайней мере, всё как-то устоялось. Умереть хочется, но не так сильно.       — Понимаю, ― Ренджун легонько нахмурился, задумавшись. Так странно вести подобные разговоры. Но только если вы не сломлены оба. Только если вы не сломаны под одним и тем же углом.       — Веришь или нет, но у меня никогда не было друзей. В школе меня били, словно боксёрскую грушу, пинали, таскали по полу, вытирали мною пол, макали головой в унитаз, ― безразличие, с которым Джено это рассказывает, невольно запускает мурашки по телу, ― избивали, ломали кости, подставляли, выгораживали, как крайнего. В университете меня просто не замечали. Знаешь, это оказалось даже как-то… больнее? Когда ты просто пустое место. Но тут внезапно тебя замечают. Он замечает. И как будто бы действительно печётся о тебе, заботится… Пока не находит себе девушку, и вот оно, ты снова один, ты снова второй план, ты снова невидимка, пустое место. А, да, к чему я. Я слишком много пил. То есть, серьёзно, слишком, ― он как будто бы пытается оправдаться, мол, нет, это не одиночество было, просто соджу оказалось слишком много, и закуривает снова. ― Как видишь, это не помогло. Хорошо, больше не страдает печень, страдают лёгкие, всё то ладно, но я всё ещё боюсь. Боюсь жить.       — Я тоже. Я надеюсь, что в какой-то день всё будет хорошо, но этого не происходит. Всё в мёртвой точке. Я как будто ещё тогда умер.       — Да, и ходишь, словно призрак среди живых людей.       — «Ох, интересно, призраки могут хотеть есть?», ― смеётся куда-то себе под нос Ренджун.       — Конечно, могут. Как насчёт блуждающих душ, пожирающих человеческие сердца и разумы? Это не души. Мне кажется, нас ежедневно съедают по крупице призраки нашего прошлого.