Героиня на замену

      Пореветь в подушку — дело святое и чрезвычайно важное. Ну, право, когда еще представится шанс почувствовать себя полным ничтожеством? И под влиянием юношеского максимализма посетовать на то, как вообще такое ничтожество смеет жить и даже дышать. Это вообще не грех. Только вот толку от этого мало. Рожа потом будет опухшая, да глаза — красные, и кто-то «умный» не постесняется поинтересоваться, в какой компании она колдырила всю ночь и не позовет ли в следующий раз с собой.       Правда, эта шутка уже изжила себя. В восемнадцать лет у людей появляются другие проблемы, другие ценности, и мировоззрение тоже как-то очень резко изменяется с совершеннолетием и вроде бы наступившей свободой.       Все подростки проходят этот период. Закатывают вечеринки, особенно в долгожданный день, тусуются ночи напролет. А когда их останавливают стражи порядка, интересуясь, почему они, малолетние упыри, на улице в столь поздний час, то горделиво показывают документы, где восемь цифр слишком красноречиво отвечают на вопрос вместо самих виновников общественного порядка. Только эйфория длится недолго. Месяц от силы. Потом потихоньку начинает приходить в неокрепшие умы, что жизнь, на самом деле, только начинается и что все ее каверзы и крутые повороты только ожидают где-то в перспективном будущем.       Софи поняла это в тот же день, когда ей стукнуло восемнадцать.       День рождения она встретила, проломив собой стеклянную пирамиду Лувра. Софи упала с пятнадцатиметровой высоты на цокольный этаж, успев, правда, в последний момент зацепиться йо-йо за что-то и смягчить падение, иначе сломала бы она себе хребет как пить дать.       Ей было больно, даже после исцеления эта пульсация в пояснице осталась. Болел локоть, кажется, она задела нерв во время падения, а еще голова раскалывалась, да так, что появилось чувство тошноты и ощущение рези в глазах. А ее напарник даже не поинтересовался, как она. Махнул ей своей когтистой лапой и шагнул к журналистам, которые тут же обступили его со всех сторон. — Она вернется, — услышала Софи уверенный голос Нуара, когда тот отвечал на вопрос о прежней Ледибаг. — Я знаю, ей просто нужно время... — Да не вернется она! — в сердцах воскликнула Софи. Она стояла в тени прохода восстановившейся пирамиды, привалившись плечом к косяку и пытаясь не выблевать завтрак себе же под ноги. А от слов Нуара, его поступков и совершенного нежелания признавать очевидное и вовсе становилось мерзко. Ведет себя, ей-богу, как обиженный мальчишка, у которого отобрали любимую игрушку. Софи не знала, сколько Нуару лет. Он был выше ее на целую голову, шире в плечах, обтягивающий костюм не мог скрыть подкаченной, отличной фигуры, хоть в ней еще сохранялась легкая подростковая угловатость, но она была плавной, будто бы сглаженной, как фотография, отретушированная в фотошопе.       Прошло три месяца с тех пор, как Софи Леман стала Ледибаг. Ажиотаж вокруг ее личности уже давно стих. Только самые ярые фанаты продолжали писать длинные посты, выходить с плакатами на улицы с просьбами вернуть их любимую героиню. Но основной массе людей было попросту все равно. Убедились, что новая героиня выполняет свои обязанности ничуть не хуже прежней, ну и какая им разница, кто там скачет по крышам в обтягивающем костюмчике? Но если их недовольство можно было пережить — в конце концов, где они, а где она, — то нежелание Нуара признавать ее своей напарницей, хотя бы ради того, чтобы удобнее было работать вместе, вызывало в Софи обиду и раздражение. Он что, думал, что если он признает ее Ледибаг, то это автоматически будет значить, что и отношения у него с ней должны быть такие, как с прошлой героиней?       Глупый… — Глупый Кот! — процедила Софи сквозь зубы, быстро приближаясь к Нуару. Она остановилась, когда поняла, что, сделай она еще один шаг, уткнется носом ему в ключицы, и потому вскинула голову, одарив его взглядом, полным раздражения и неприязни. — Смирись уже! Она бросила Париж! Бросила тебя! — Не смей... — зашипел Нуар. Софи видела, как вздрогнули его плечи, как зло сузились глаза. — Что, правда глаза колет? — ехидно поинтересовалась Софи, довольно сощурившись. И почему он так злится, право? Он не раз говорил ей, что было бы лучше, если бы он вообще оставался один: лучше спасать Париж в одиночку, чем видеть на законном месте его Леди не пойми кого. О, он много чего говорил, например, в самом начале, когда Софи только осваивалась с новыми умениями. Нуар не стесняясь комментировал, какая она неумеха и что такими темпами она только их двоих угробит. Так что сейчас он просто не имел права так зло смотреть на нее. Он сам все это начал, так на что обижаться?       Софи долго терпела. Она молчала, и теперь ее прорвало.       И в свой восемнадцатый день рождения она ревела в подушку, вспоминая злые, полные ненависти слова Нуара: — Лучше бы тебя вообще не было.

***

— Лучше бы тебя вообще не было. Ты не супергероиня, ты — недоразумение. И терплю я тебя только потому, что, к сожалению, сам не могу очистить акуму. Но поверь, я найду способ, и тогда ты будешь мне не нужна.       Слова эхом звучали в ее голове, заставляя морщиться, а по спине бежали мурашки от злого, полного льда голоса. Льдом были и его глаза, смотревшие на нее с безразличием в обычное время и явным отвращением, неприязнью, когда они стали ссориться все чаще. Через эту толщу было не пробиться, не разбить никаким Катаклизмом, никакой мистической силой любого из существующих на этой планете квами. Только его Леди могла помочь ему стать прежним, снова отпускать шуточки, раздаривать улыбки направо и налево и приветливо махать рукой парижанам с высоты крыш солнечным днем.       Он сам провел черту между ними, на все попытки Софи пересечь ее отвечал шипением и отдалялся от нее все больше, не желая иметь с ней никаких дел. Ну, правда, сама она что ли просилась в его напарницы? Да ни в жизнь! Забавно было почувствовать себя крутой супергероиней только в первые десять минут, но потом уже стало совсем не смешно. Сейчас Софи уже всерьез подумывала послать к чертям все, как это сделала прежняя Ледибаг. Была у нее мысль о том, чтобы найти эту дуру: поговорить с ней, ткнуть, так сказать, носом во все, что она учудила, и заставить расхлебывать, как и нужно было сделать с самого начала. Но Тикки наотрез отказывалась говорить, где можно было найти ее бывшую хозяйку.       «Ну и черт с ней», — зло думала Софи, неся стаканчик с кофе фотографу, к которому нанялась помощником.       Тот сейчас скакал вокруг модели, давая ему указания: как встать, куда смотреть, как смотреть, — помощникам: куда направить свет, куда передвинуть отражатели, когда включать вентиляторы.       Софи смотрела на этого паренька, Адриана Агреста, который медленно, но верно начинал сатанеть от всей этой суматохи и ворчания режиссера съемки, но быстро брал себя в руки, натягивая на лицо вежливую улыбку. Съемка, кстати, была достаточно интересная — в стиле сказок братьев Гримм. Париж готовился к неделе моды, а это был большой бум в модной индустрии. Париж — одна из мировых модных столиц, сюда приезжали многие модели в поисках удачи. Немногие, правда, добивались своего. Даже можно сказать, что единицы. Но Адриан, кажется, родился не только в рубашке, но и с золотой соской во рту, чертов баловень судьбы: красавец, — правда, еще по-юношески смазливый, но когда станет постарше, то девки будут лужицей перед ним растекаться, — богатый, наследник целой компании, причем единственный. Характер покладистый, вежливый до омерзения, а еще умница-разумница: и фехтует, и китайский учит, и на пианино играет. Последнее явно ему когда-нибудь в жизни больше всего пригодится...       Софи только усмехнулась своим мыслям, наблюдая за съемкой.

***

— Как ты это все терпишь? — как бы между прочим поинтересовалась Софи у присевшего на стул Адриана. Она протянула ему бутылку воды, и Агрест с благодарной улыбкой принял ее. — Ну... я привык, — ответил он, даже не обращая внимания, как неуверенно звучит его голос. Он устал, съемка затянулась, все было некстати. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — Да, конечно, — явно не понимая вопроса ответил Адриан, поднимая на нее свои большие зеленые глаза.       Черт…       На секунду ей почудилось, что она уже видела однажды у кого-то такой взгляд, что кто-то смотрел на нее точно так же и, кажется, это было совсем недавно...       Софи не понимает, почему смотрит на него так пристально, замечает синяки у него под глазами, даже несмотря на весь слой косметики и грима, почему в глазах у него целый ураган, почему он так несчастно выглядит.       Ему всего шестнадцать лет, а требуют от него, как от взрослого мужчины, который сам на все это подписался и точно знал, что все это — его выбор. Адриана, судя по всему, даже не спрашивали, просто ставили перед фактом, а тот безропотно выполнял. Софи сомневалась, что ей такое было бы под силу. Так что модельку, которого при первой их встрече она не очень-то хорошо восприняла, девушка теперь действительно уважала. — Да ни фига ты не отдыхаешь, — буркнула Софи, складывая на груди руки и облокачиваясь о гримерный стол, — ты посмотри на себя, зомби и то симпатичнее тебя будет.       Агрест в ответ только хмурится и отворачивается от нее. Да, он сам прекрасно знает, как выглядит, что сил и терпения на все это уже не хватает. Но что он может поделать?       Софи знакома с ним уже неделю. Именно этот период она и подрабатывает помощником фотографа. Вообще, ее брали как переводчика. Здесь диплом лучшего института не требовался. Убедились, что она знает язык и платить ей можно втрое меньше, чем дипломированному специалисту, да и наняли на две недели. Софи никогда специально не учила русский, он был для нее вторым родным языком. Ее русская мать-эмигрантка, в свое время, как и множество других, приехавшая за своим супер-шансом в надежде, что в чужой стране все получится легко и просто, научила ее своему языку. Фотограф был русским по национальности, немцем по гражданству, но изъяснялся на ядреной смеси русского и неграмотного английского, разбавляя все это французским сленгом, не всегда, кстати, уместным. Русский и Россию во Франции знали разве что какие-нибудь старые чопорные бабки — такой же пережиток прошлого, как и обветшалые здания, которые и не снесут, и отреставрировать не на что, или как этот вонючий сыр, который Адриан таскает с собой. Так что одно дело было знать русский язык и совсем другое — понимать его. Софи понимала, безошибочно угадывала все неподдающиеся грамотному переводу изречения ее нанимателя. Тот даже пару раз в благодарность давал ей по тридцать евро в конце дня.       Из двух обговоренных недель она честно отработала уже одну. Именно потому, что она уже неделю знает Адриана Агреста, Софи беззастенчиво кладет ладонь ему на плечо, ловит его удивленный взгляд и тепло улыбается, желая ему терпения и силы воли побыстрее вырваться из цепей амбиций того, кто взваливает на его, хоть и не хрупкие, но еще юношеские плечи такую непосильную ношу.       Софи работает с этим фотографом еще всю неделю моды, потом получает свой чек, и — вуаля! — она снова безработная. Та-дам!       И сейчас сидит на крыше в своем геройском обличье, свесив ноги вниз, отхлебывает маленькими глотками кофе на вынос и смотрит, как солнце медленно опускается за горизонт. По большому экрану крутят кадры из нового фильма, Софи успевает заметить в титрах фамилию Агреста в качестве дизайнера костюмов, усмехается про себя, надеясь, что Адриана не впрягли еще и в съемки. Она и сама не знала, почему вдруг ей стало так жаль этого паренька. Они люди из разных сословий, без каких-либо общих точек соприкосновения. Видимо, его потерянный вид напомнил Софи ее саму, то, как и она не знала, куда катится ее жизнь и что принесет ей все это. И как сильно она устала от всего, как хочет она уже изменить хоть что-то, чтобы дышалось легче и каждый новый день приносил хотя бы маленькую улыбку. Но Софи ничего не могла поделать: то, как она всколыхнула общество, разделив его на два лагеря — ненавистников и тех, кому плевать, не могло не волновать ее. Нет, она не хотела такой же любви и фанатичного обожания, какое было у прежней владелицы этих проклятых серег, но ей хотелось признания, чтобы люди видели, что она точно так же выполняет работу по спасению, точно так же рискует собой и ей точно так же больно получать увечья. И что ей мучительно горько от такой чудовищной неблагодарности.       Видимо, в Адриане она просто увидела отражение собственной обреченности, невозможности вырваться из этого замкнутого круга. Вот и жалко стало приятеля по несчастью. Друзьями они не будут, это уж точно. Слишком разные: и не только потому, что у Адриана были деньги, а у нее нет. — Добрый вечер, — послышался за спиной знакомый голос, прозвучавший так неожиданно, что Софи вздрогнула и едва не выпустила из рук стаканчик с кофе.       Она не успела оглянуться, как Нуар присел рядом, точно так же свесив ноги вниз. — Да... добрый, — растерянно отозвалась Софи. Вот сюрприз так сюрприз. Если на ее коммуникаторе и появлялся значок зеленой лапки, говоривший о том, что Кот Нуар где-то в городе и патрулирует окрестности, он предпочитал с ней не пересекаться, и даже если они случайно оказывались на соседних крышах, то просто кивал ей в знак приветствия и спешил уйти в другую сторону.       То, что сделал Нуар дальше, едва не заставило Софи свалиться с крыши от удивления. Не говоря ни слова он забрал стаканчик, который Софи все еще держала в руках, медленно сделал пару глотков успевшего остыть кофе и так же молча вернул его обратно.       Нуар молчал, глядя куда-то вниз на проезжую часть, где гудели автомобили, слышались голоса людей и просто какофония города, начавшего зажигать фонари и пестрые цветные вывески. Молчала и Софи, не зная, что сказать напарнику и стоит ли вообще как-то комментировать его поведение.       Но молчание затянулось, и когда Софи уже хотела что-то сказать, то Нуар вдруг повернул к ней голову и посмотрел на нее с такой тоской и невыносимой мукой, застывшей где-то в самой глубине его удивительных глаз, что Софи отпрянула, будто обжегшись. — Верни ей серьги, — попросил Нуар. — Что? — растерянно моргнула Софи, явно не понимая, что он имеет в виду. — Верни серьги Ледибаг, — терпеливо повторил Кот, не меняя тона. — Ей пора вернуться. Нет, она должна вернуться.       Софи лишь горько усмехнулась. Не было сил злиться, обижаться. Она устала от этого. Ну вот какой смысл спорить с влюбленным слепцом, который не понимает, что его любовь никому и на фиг не сдалась? — Я бы хотела, — задумчиво ответила Софи, отворачиваясь от Нуара, и, опираясь локтями о колени, опустила голову, — правда хотела бы. Но я не знаю, где ее найти. — Ты ведь украла их у нее. Моя Леди никогда бы не бросила Париж...       «Не бросила бы меня», — осталось висеть в воздухе. — Видимо, ты просто ее плохо знал, — пожала плечами Софи.       Она снова сделала пару глотков кофе, впрочем, теперь чувствуя, как тот комом встает в горле, так что она поспешила отставить стаканчик в сторону и запустила руку в волосы, взлохмачивая их.       В отличие от своей предшественницы хвостики она не носила. Ее волосы были достаточно длинные, так что ради удобства она заплетала их в косу или в высокий хвост. Они были такими же черными, как и у прошлой Ледибаг, но вот глаза были не голубые, а, скорее, светло-карие, почти ореховые. Кожа была не персикового оттенка, а бледная, как у какой-то вампирши, и на ней можно было отчетливо увидеть паутинку вен. — Послушай, — после секундного молчания сказала она Коту, — я не причастна к исчезновению твоей подружки. Не надо винить во всем меня. Мне самой это все не нравится. Да после всего дерьма, что я наслушалась, я приму за счастье избавиться от этой силы. Она мне ничего не дает, кроме всеобщей неприязни. Я ее не заслужила. Я делаю все, что должна делать Ледибаг, я получаю свои тумаки и шишки, а в благодарность ко мне являешься ты и говоришь, что я воровка. И знаешь, что?..       Софи поворачивается всем корпусом к Нуару, смотрит ему прямо в глаза и пытается игнорировать тот факт, что ее губы против воли кривятся в злой усмешке. — Иди ты к черту вместе со своей Ледибаг!       Она соскальзывает вниз с крыши и уже через пару секунд летит на своем йо-йо подальше, приказывая себе не оборачиваться и не видеть морду этого глупого Кота.