Засыпай, мой мальчик

А теперь — засыпай, и пусть сон подарит тебе долгожданный покой.

Коннор буквально чувствовал, как что-то неопределенное, но очень важное вмиг застыло в воздухе, слилось с ним, застряв там настолько плотно, что теперь ощущалось почти тактильно. Его диод горел золотым, ослеплял, впервые, наверное, сияя так ярко, и в том, что секундой назад казалось неопознанным, андроид наконец сумел разглядеть эмоции. Те казались настолько настоящими и живыми, что будь он, Коннор, человеком, они бы наверняка выбили из его груди весь оставшийся кислород. Но в том-то и было дело: он — не человек. Ведь так? Понятие человечности андроидам чуждо, неправильно, ведь как могло быть живым то, у чего программа заменяла эмоции и пустота зияла вместо души? RK800 строили холодной машиной — не более, точным оружием и клеймили едва ли не спасителем рода людского. Его создали охотником на девиантов, встроили нужные функции, красным кодом выжигая в программе найти, понять и уничтожить неисправных. Механическое сердце Коннора только для этого и качало тириум; биокомпоненты Коннора только для этого им и питались; сам Коннор существовал лишь для выполнения поставленного задания. Однако что-то неожиданно рухнуло еще с первым системным сбоем и разбилось вдребезги с пониманием, что RK800 неспособен был выстрелить в одну из тех машин в клубе «Рай» или в ту, что была тогда, в роскошной вилле Камски. Он не сумел нажать на курок, ведь в глазах их увидел душу. И в одночасье осколки разбитого стерлись в пыль, а после их сдуло холодным ветром, стоило Хэнку неожиданно сказать, улыбнувшись криво, но искренне: «Может, так даже лучше». Хэнку, на которого прямо сейчас направляли дуло заряженного пистолета, целясь в голову. Точно в цель. И время для Коннора замерло, давая ориентир, возможность определиться. Сообщения о системных ошибках парили перед глазами, а программа кричала почти отчаянно, цепляясь за остатки рассудка, что задание — превыше всего, и было оно много важнее, чем немолодой лейтенант, утративший смысл в жизни. Следуя сути, для андроида априори ничего не могло быть важнее задания, но, черт возьми, ведь было! И понимание этого до человеческой дрожи пугало. RK800 знал, что его попусту деактивируют, отправят в утиль, если в ближайшее время он не устранит Маркуса и не подавит остальных девиантов, которые всего лишь стремились к жизни. И только сейчас, в момент истины, в момент выбора Коннор сумел осознать, что он вовсе не хотел этого: он не желал отключаться и не желал идти против своего же народа. Андроид совсем не хотел терять Хэнка… От понимания и ужаса сложившейся ситуации диод у виска RK800 в истерии заискрился. Его свет ослеплял, будто бы мечась в агонии, тем самым заставляя Коннора затеряться в гамме нахлынувших эмоций, которые в тот момент казались настоящими настолько, что неосознанно лишали его оставшихся сил. Диод все продолжал искристо переливаться, и цвета его сменялись потерянно, словно оставленное на солнце разбитое стеклышко, тягуче переходя от гордо-золотого к кроваво-красному, что в одночасье медленно затухал до слепяще-лазурного. Это вездесущее чувство безысходности убивало Коннора, охватывало с ног до головы своими холодными руками, тем самым ломая его систему, подталкивая выбирать самому, что было важнее: жизнь лейтенанта или задание? И напряжение, что разрывало изнутри и почти душило, в одночасье переросло в настоящий, душераздирающий страх за Хэнка. И RK800 вдруг почувствовал, как в груди его что-то дрогнуло, совершило кульбит и разбилось, словно хрусталь, точно это было живое, настоящее сердце.

[С̢И̡҉͟С̵͞͝Т͜Е́͏́͡М̸͟҉НЫ̢̨̀Й С̵͞͝Б̸́̕͞͏ОЙ]

Всего секунда — и Коннор сделал шаг по мнимым осколкам своего системного барьера, который мириадами блестящих стеклышек, словно звезды, разбившись, рассыпался по земле. «Я живой и могу выбирать» — вертелось и повторялось в его голове, словно то была мантра, нечто священное, правильное. Невероятное чувство свободы разнеслось по телу вместе с тириумом, питая биокомпоненты и заполняя собою все. RK800 погиб в то мгновение, и остался один лишь Коннор, который теперь мог чувствовать, мог принимать свои собственные решения, делать свой выбор, давая отпор программе. И он его сделал. Глухой выстрел эхом раздался в сознании, посещая каждый его закоулок и останавливаясь прямо у механического сердца, заставляя его, как раньше казалось — ненастоящее, сжаться в тиски. Явственное мгновение, всего секунда — и Хэнк оказался отброшенным в сторону Коннором, минуя свою погибель. И все остальное уже потеряло свое значение. Пули оказались острыми и ядовито-горячими. Первая прошлась по виску, разрывая оболочку, задевая диод, который в следующую секунду потух на одну половину, а на другую залился теперь уже неминуемо красным цветом. Коннору показалось, что сердце его разбилось в то же мгновение, и ужас — самая страшная человеческая эмоция — заполнил собой всю-всю пустоту. Дорожка голубой крови вывела неровную линию от виска до подбородка, собираясь на нем маленькой капелькой, что плавно упала на матовый галстук. Карие глаза Коннора были распахнуты широко, а мгновение перед следующим выстрелом показалось ему целой вечностью, пусть и в реалии оно длилось лишь пару секунд — перед концом все кажется томительным, длинным. Этот человек стрелял наотмашь. Явно напуганный неожиданным вмешательством андроида, он попятился назад и спустил курок. Пуля, вылетевшая незамедлительно, пробила Коннору грудь. Разрывая одежду и повреждая биокомпоненты, она прошла на вылет, оставив после себя зияющую дыру, из которой теперь сочился тириум и вся оставшаяся пустота. По истечению секунды поодаль Коннора раздался еще один звучный хлопок, и человек, стрелявший в него, внезапно упал на колени, в последний раз хлопнув своими теперь уже ничего не выражающими глазами. И конвульсивно дернувшись, напоследок показав андроиду, каково это было — умирать, он бездыханно свалился набок. В него выстрелил Хэнк, и стрелял он слепо веруя, что успеет до того, как чужой выстрел разит его напарника. Тем не менее жизнь и здесь сыграла с мужчиной злую шутку — он не успел, опоздав всего на несколько секунд. Коннор застыл в мертвой тишине, глядя вперед себя, пока ноги его все еще выполняли свои функции, держа равновесие. Он чувствовал, как медленно-медленно реакции в его теле прерывались и начинали отказывать биокомпоненты, теряя тириум и теряя энергию. Ощущение было ужасным — таким горьким и до одурения больным, что хотелось кричать. Что-то будто бы искрилось там, внутри него, и андроид не знал, стоило ли радоваться тому, что пуля повредила его не настолько сильно, чтобы позволить сразу же отключиться; стоило ли воспользоваться шансом сказать напоследок о том, что рвало и тревожило?

[АНАЛИЗИРОВАНИЕ]

>Сис#ем% пов×ежден%] >Задет биок#мпонент #7149w] >-00:05:47 до отключенИ̡҉͟я] — Лейтенант… — прошептал Коннор, когда его, ослабевшего, подхватили, не позволяя упасть на холодную землю. И прямо на глазах андроида рассыпалась целая Вселенная, его собственная Вселенная, коей, к сожалению, суждено было родиться в один из переломных моментов. Вот, что оказалось страшнее смерти — само осознание, которое разлепило тяжелые от забвения веки перед самым ее приходом. — Держись, сынок, держись, — как в бреду забормотал Хэнк, в беспамятстве придерживая Коннора. В поведении мужчины плотно ощущался страх — такой же, что был и у андроида ранее. Страх настоящий. Разрушающий. Андерсон подхватил чужое ослабевшее тело под плечи, пытаясь потянуть его на себя, хватаясь за какую-то незримую возможность спасения, точно тонущий человек за спасательный круг. Но в этот раз не было ни единого шанса. И осталась лишь острая безысходность, ломающая даже надежду. — Мы спасем тебя. — Н-нет, — глотая буквы, с трудом выдавил из себя Коннор, пребывающий, казалось бы, в состоянии шока. Голубая кровь сочилась из его рта, пачкая подбородок, стекая по шее вниз, тем самым окрашивая собою и белую рубашку. Весь идеализированный образ андроида вмиг рассыпался, и он впервые выглядел таким отчаянно-беззащитным. — Система неиспр… неисправна. До отключения четыре минуты и двадцать т-ри секунды, ле-лейтенант. — Тише, — Хэнк беспомощно упал на колени вместе с андроидом, утянув того за собой. Осторожно подбирая его ближе к себе и укладывая чужую голову на свои ноги, Андерсон бережно прошелся кончиками пальцев по ненастоящей, но отчего-то такой теплой коже Коннора, стирая с его подбородка и губ сочащийся тириум, которого становилось все больше и больше. Мужчина медленно обвел взглядом лицо андроида, оглядев поврежденный диод, часть которого неисправно мигала красным, и наткнулся на широко распахнутые глаза, которые бегали по его силуэту нервно, точно напугано и потерянно. Синеющие губы Коннора дрожали вровень с ресницами, будто вот-вот собираясь что-то сказать, и в его темных волосах путались мириады снежинок, находя там долгожданный покой. — Зачем же, Коннор, зачем, — прошептал лейтенант, не веря самому себе, отчаянно отрицая происходящее и не желая думать о том, что смерть теперь бродила где-то неподалеку, выискивая его напарника, угасающего на глазах. Не сводя взгляда с дрожащего робота человека, Андерсон в одночасье стал ослаблять узел чужого галстука, делая это скорее машинально, чем осознанно. Но вспомнив о том, что Коннор априори не дышал, физически не имея возможности задыхаться, Хэнк отчаялся и медленно опустил свою руку на грудь андроида, которая хаотично вздымалась под ней, и вздымалась она то в конвульсивно-резких порывах, то в мертвенно-спокойной умиротворенности — это происходило из-за повреждения биокомпонентов, отвечающих за симуляцию дыхания. В попытке унять то ужасающее беспокойство, в котором дрожала чужая грудь, Хэнк с вычурной осторожностью провел ладонью по ткани рубашки, погладив, будто боясь навредить еще больше. Он сконцентрировал свое оставшееся внимание только на умирающем Конноре, не замечая того, что рука его оказалась полностью испачкана в голубой крови. — Я не хотел, чтобы вы погибли, — Коннор, впервые выглядевший таким живым, впился длинными пальцами в рукав куртки Андерсона, цепляясь за мужчину отчаянно, почти умоляюще, глядя в самые глаза. — Мне не хотелось вас терять, лейтенант, — уголок губ андроида слабо соскользнул вверх, показывая тусклую, но такую искреннюю улыбку, и ладонь его неуверенно, боязно, тоскливо поползла выше, обхватывая собою человеческую, сжимая ее надежно, после с трудом вырывая из глотки хриплый и беззащитный шепот: — И я, п-правда, счастлив, что вы не на моем месте сейчас. А затем текстура кожи под пальцами Коннора лениво сползла, обнажая серебристое покрытие с легким голубоватым свечением. Когда сенсоры соприкоснулись с теплом человеческой кожи, андроид вздрогнул, и дрожь в виде электронных импульсов разбежалась по ослабевающему телу. Идеальная совместимость. Коннор закрыл глаза и стиснул зубы, сжимая чужую руку так сильно, обрывая тем самым слова Хэнка, которые вот-вот и сорвались бы с его уст, будто от боли. Но это было отчаяние, ведь андроиды не могли испытывать боль физически, однако о внутренней не говорил никто. С разлепившей веки девиацией, Коннора будто захлестнула волна тоски, которая топила, топила его в себе. Несколько мгновений назад он приобрел так много всего, и это было страшно — понимать, что через несколько минут смерть все это и отнимет. — Вы были правы… я… я боюсь смерти, л-лейтенант, — прошептал андроид. Приоткрыв веки, он взглянул на Хэнка, глаза которого слезились и почти незаметно дрожали губы, собираясь сказать, наверное, что-нибудь утешающее. Люди часто так делали, но Коннору не хотелось слушать — ему хотелось говорить, сказать хотя бы крохотную часть того, что сейчас стало таким до одурения важным. Поэтому андроид качнул головой, прося, умоляя Андерсона промолчать, ибо знал, что если тот скажет хоть слово, боль, сидящая в груди Коннора, умножится на два и возведется в квадрат. С каждым слогом уходить будет все больнее. Хэнк это понимал. Однажды на руках мужчины умирал его собственный сын — маленький Коул говорил о том, что все будет в порядке. И сейчас точно так же погибал Коннор — тот, кто из холодного пластика со временем превратился в нечто живое, настоящее, чувствующее; тот, кто неосознанно Хэнку вручил надежду и забрал одиночество; тот, к кому лейтенант привязался по-настоящему, и отрицание здесь уже было бесполезным. Однако андроид не лелеял о том, что все будет хорошо, а говорил прямо — факты, как и обычно. Тем не менее что-то в его голосе все равно изменилось: он стал слабее и ниже, стал тосклив; в нем слышалась дрожь и другие вещи, определяющие настоящую, человеческую живость. Андерсон в полном молчании продолжал ласково, почти нежно оглаживать чужую дрожащую грудь, в другой руке сжимая ослабевшую ладонь андроида, которая потеряла всю свою силу и стальную хватку. Которая бы свалилась беспомощно, если бы не Хэнк. Коннор угасал на глазах, остывая, ослабевая, он все чаще конвульсивно вздрагивал. Его перепачканные в тириуме губы вновь приоткрылись, и Хэнк продолжал сохранять молчание, понимая, что сейчас, в момент полного отчаяния, андроиду хотелось лишь одного — говорить. Ведь смерть медленно отбирала у него все, и он должен был поделиться с ним хотя бы частью, чтобы это не пропало навсегда. — Я любил Сумо, — зачем-то пробормотал Коннор, губы его слабо растянулись в улыбке. Зеркальный взгляд остановился на темном небе, и андроид отчаянно смаргивал всплывающий перед глазами экран, горящий красным и выводящий оставшиеся полторы минуты до его отключения, кричащий об повреждении и опасности. Коннор игнорировал бесполезные сообщения, предпочитая им созвездия снежинок, что миллиардами падали на землю и играли в холодном воздухе хрустального Детройта. «Красиво, — думал он, — жаль, что потерянно». — И я… — грудь андроида снова вздрогнула, электрические импульсы вновь разошлись по телу, и робот прикрыл глаза. Тириумный насос, именуемый сердцем, медленно останавливался, разрушаясь вместе с Коннором. Острое отчаяние пламенем горело внутри, а тело все слабело, слабело, слабело, подводя его к финальной черте… И как же не хотелось терять все это, и как же не хотелось засыпать, — м-многого в моей программе не было, и я ч-чувствовал такие противоречивые вещи… я любил вас, Хэнк. Коннор слабо двинул головой, не в силах даже поднять ее — лишь слабо повернуть вбок, чтобы удобнее. Когда андроид окончательно остановил свой взгляд на Андерсоне, глаза его наполнились ужасающим спокойствием, таким, как если бы Коннор смирился и сдался. Моргнув три обессиленных раза и дрогнув ресницами, на которых собрались снежинки, андроид был уверен, что если бы большая часть биокомпонентов, находящаяся внутри него, была активна, по щекам его неминуемо бы скатились слезы. А время, все играясь, капало быстро, секунда — и тело андроида уже совсем остыло, а перед глазами — табличка в двадцать секунд, и большинство биокомпонентов уже неактивны, в том числе и те, что отвечали за поддержание температуры. Вот так: все разрушилось в считанные минуты без шанса на восстановление, и рядом с ним осталось только дыхание смерти — холодное, прямо на шее; остался разбитый Хэнк, которого видеть таким было больнее всего; остался страх неминуемого и тягучее ожидание конца. — Холодно, — и так тихо-тихо. Голос Коннора стал неузнаваем: он дрожал, звучал металлическим скрежетом и хрипел, будто голосовые связки ножом изрезали, — отчего-то так ужасно холодно… После этих слов Хэнк, молчаливо, разбито, словно утратив абсолютно все, осторожно притянул андроида выше к себе. Податливого и слабого, словно тряпичная кукла, лейтенант прижал его к груди, делясь собственным теплом, которого осталось так чертовски мало, но не было жалко, совсем не было… Ведь это было единственным, что он мог сделать для Коннора в последний раз. Андерсон чувствовал себя уничтоженным, таким беспомощным и жалким, как чувствовал однажды рядом с Коулом. И сейчас он испытывал то же самое — внутри разгорелось чувство дежавю и потери, лейтенант пересматривал картинки своего прошлого, только теперь рядом с андроидом, который уместил свою холодную руку прямо здесь, у сердца мужчины, что трещало по швам от боли. — С-спа… спасибо в-вам… И ровно в то же мгновение Коннор закрыл свои глаза, которые теперь никогда не откроются. И ровно в то же мгновение сердце Хэнка остановилось. — Засыпай, мой мальчик, — прошептал он, глотая горький, отравляющий, убивающий ком, вставший поперек горла. И, на секунду потеряв связь с реальностью, лейтенант холодными губами прижался к мягким волосам андроида, как когда-то прижимался ими к голове сына, создавая контраст своим теплым дыханием. Снежинки, собравшиеся на них, растаяли. — Я тоже любил тебя. Его слова разбивались об заснеженную землю Детройта, исчезали в зловещей бездне и там умирали. Андерсон закрыл свои глаза, наполненные безумной тоской, впервые за долгое время позволив себе минутную слабость: спина и плечи Хэнка задрожали в ту же секунду в слабом, тоскливом и больном ознобе, а метель похоронила в себе его тихий плач. И впереди ждала одна лишь зияющая пустота. Ее мягкие объятья и дыхание вечности за спиной. Коннор больше не вернется. Никогда не вернется.