Растяжимость морали — звучит так пресловуто, что хочется рассмеяться, особенно если у тебя её нет. Но, когда выращенный в тепличных условиях чистый мудак открывает свой рот, из всех синонимов используя слово «трахать», Лу становится не до смеха.

Волны, чернилами въевшиеся в запястье, бушевали на его руке; они бушевали в его едва бьющемся сердце; бушевали в его голове, сбрасывая с пути. Они бились о черепную коробку и набатом повторяли жгучее «неправильный», «неправильный», «неправильный», заставляя от отчаяния вздрагивать и сдаваться.

А потом стало мало. Мало просто встречать эту светлую макушку среди пыльных коридоров и шумящих людей. Мало ловить эхо чужого голоса всякий случайный раз. Мало просто стоять в стороне, когда хотелось быть больше, чем просто тенью.

О сильной простуде, непривычной заботе и приятном чувстве долгожданного покоя.

Это вездесущее чувство безысходности убивало Коннора, охватывало с ног до головы своими холодными руками, тем самым ломая его систему, подталкивая выбирать самому, что было важнее: жизнь лейтенанта или задание? И напряжение, что разрывало изнутри и почти душило, в одночасье переросло в настоящий, душераздирающий страх за Хэнка. И RK800 вдруг почувствовал, как в груди его что-то дрогнуло, совершило кульбит и разбилось, словно хрусталь, точно это было живое, настоящее сердце.