витражи;

Юнги машинально поворачивает голову на стук в дверь и отрывается от бумажной волокиты. Это уже что-то вроде выработанного рефлекса: реагировать на постоянно снующих студентов и преподавателей с бесконечным потоком вопросов и просьб. Юнги натягивает на лицо уже привычную дежурную улыбку и ждёт, пока любопытная макушка протиснется в щель между дверью и стеной и попросит разрешения войти. Улыбающееся молчаливое лицо Намджуна моментально сбрасывает притворство, и Юнги искренне усмехается. — Хён, не занят? — интересуется Намджун и, не дожидаясь разрешения войти, сам вваливается в кабинет, при этом спотыкаясь о провод на полу. — Пора бы тебе уже убрать его отсюда. — Только ты об него и спотыкаешься, больше он никому не мешает, — закатывает глаза Юнги, но при этом с трудом заставляет себя подавить очередной смешок в кулаке. — У меня есть деловое предложение, — сообщает Намджун с серьёзным видом и садится на новенький деревянный стул напротив Юнги. Тот поднимает брови в вопросительном жесте и молча ждёт объяснений, возвращаясь взглядом к бумагам. Намджун мнётся какое-то время, но затем, подбиваемый недовольным мимолётным взглядом старшего, всё же озвучивает: — Ты, я, бутылка виски, — перечисляя, Намджун даже загибает пальцы на руках. — Хён, мы слишком давно не собирались вместе, и я подумал, что было бы неплохо напиться и отдохнуть от работы. Юнги тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула, упирая взгляд в потолок. — Ты же знаешь: у меня теперь неадекватный объём отчётности, и я ничего не успеваю, потому что пока не адаптировался, — несмотря на содержание сказанного, Юнги не может сдержать широкую улыбку. Намджун, всё это время наблюдающий за ним, фыркает и бубнит себе под нос: — Ты снова делаешь это. Юнги отмахивается от друга. — Это называется радостью. — Хён, смотри, чтобы у тебя самомнение не перешло все допустимые границы, — качает головой Намджун, после чего снисходительно ухмыляется. — Но я тоже за тебя рад. — Тэхён, наверное, лопается от злости, — будто между прочим упоминает Юнги. Намджун издаёт звук, лишь отдалённо напоминающий смешок, и с укором смотрит на старшего. — Я же говорил — завышенное самомнение. Не думаю, что Тэхёну было до твоего повышения хоть какое-то дело. — А как же Хосок? — пожимает плечами Юнги и начинает перебирать кипу документов. — При чём здесь Хосок-хён? — хмурится Намджун. — Мы с ним были в равных условиях, ты же понимаешь. Место пророчили либо ему, либо мне. Намджун продолжает буравить Юнги взглядом, теряя суть его объяснений. — А Тэхён с ним вечно носится словно курица с яйцом. Думаю, он подёргал за все ниточки своего отца, лишь бы только повысили Хосока. Не то чтобы я был против Хосока, но подход этого мелкого уродца меня раздражает. — Хён, — морщится Намджун, — следи, пожалуйста, за языком. Ты с Тэхёном толком даже не пересекался. Мы с ним работаем над докторской вместе, и мне виднее, что он за человек. К тому же повысили именно тебя: не это ли доказывает тот факт, что он не стал опускаться до подобного. — Предлагаю каждому остаться при своем мнении. Я не собираюсь переубеждать тебя в том, что — лично мне — кажется очевидным. — Хён, ты ещё передумаешь, — с уверенностью отвечает Намджун и трясёт пальцем. — Вам просто нужно будет как-нибудь затусить вместе. — Ну конечно, — тянет Юнги и решает оставить большую часть своих домыслов по этому поводу у себя в голове. Он закусывает внутреннюю сторону щеки и решает перевести разговор в другое русло: — Как дела у Чимина? — Маленький засранец всё ещё треплет мне нервы своими закидонами с учёбой, — якобы недовольно вздыхает Намджун, но его донельзя довольное выражение лица выдаёт его с потрохами. — Он точно не пойдёт по стопам родственников. — Может, это и к лучшему. Не всем же в вашем роду теперь становиться учителями. Намджун кивает головой и доверительно наклоняется к Юнги. — Его преподаватель по хореографии говорит, что это такой талант, который не стоит забрасывать. Он пропихивает Чимина везде, где только можно. Так что ты прав, пусть лучше занимается своей мечтой, а на планы отца не обращает внимания. В любом случае, пока мой брат преподает в Европе, я не собираюсь мешать парню. От меня такого не дождётесь. Юнги согласно хмыкает и постукивает карандашом по столу. — Хён, так что насчет того, чтобы собраться? — Точно не сегодня, — морщит нос Юнги. При этом на его носу собираются умилительные складки. — Может быть на выходных, если разберусь со всем вовремя? Намджун огорчённо кивает головой и поднимается со стула. — Пока что сойдёмся на этом, — младший плетётся в сторону двери. — Но я ещё позвоню. Мы уже давно не собирались, так что расслабься хотя бы на чуть-чуть. Всех дел не переделаешь. Юнги строит гримасу опечаленного понимания, выражая свои мысли без слов: он, безусловно, с этой формулировкой согласен, но совместить теорию с практикой у него, пока что, не особо выходит. — И серьёзно, убери этот шнур отсюда. Или однажды всё закончится летальным исходом. Фырканье Юнги Намджун слышит даже из коридора.

***

Каждый раз, приезжая домой уже под вечер, Юнги заходит в ванную комнату, медленно ослабляет галстук на шее, закатывает рукава белоснежной рубашки и заглядывает в отражение, будто пытаясь найти себя. У него постепенно назревают тёмные круги под глазами от усталости, что с каждым днём проявляются всё сильнее. Юнги успокаивает себя тем, что он счастлив и все старания не напрасны. Ежедневно повторяемая мантра лишь нервирует его ещё больше, но с этим приходится смириться. Возможно, Юнги действительно нужно напиться. Он набирает в ладони, сложенные лодочками, холодной воды, и умывается. Он пытается стереть свою усталость, пытается стереть неудовлетворенность, [пытается стереть себя]. Сил хватает разве что на чистку зубов: на готовку ужина Юнги забивает уже который день подряд, но даже упрекнуть себя в этом не может. Он просто греет готовую еду из магазина и выкладывает дымящийся рис с кимчи на стеклянную тарелку. Рядом кладёт столовые приборы. Смотрит несколько мгновений. И уходит с кухни. Юнги бредет в спальню, мельком бросает взгляд на шикарный вид из окна и падает на кровать, расстегивая несколько пуговиц вниз от горла. Головой Юнги понимает, что скорее всего проблема в стрессе, которому он не может найти достойного выхода, но заняться решением своих проблем — нет мотивации. Остаётся только засорять голову очевидными фактами, о которых раньше не было времени задуматься: тон обоев приятно обволакивающий, но при этом излишне монотонный, кровать широкая и настолько удобная: матрас явно стоит не меньше самой деревянной узорчатой конструкции. Если не больше. Юнги думает, что однажды он купит себе такую же квартиру: отливающую глянцем и дорогим ремонтом. А пока денег едва хватает на то, чтобы проживать тут на правах арендатора. Хотя Юнги ощущает себя лишь чужаком. Он с трудом заставляет себя подняться и переодеться в домашнюю одежду. После гладит себе костюм на завтра, потому что знает, что утром будет лень. Машинально выглаживает стрелки на брюках и воротник бледно-голубой рубашки. Подбирает запонки, подходящие по цвету, и укладывает вещи на кресло. Аппетит так и не появляется. Еду приходится убрать. Сначала Юнги тщательно оборачивает тарелку в полиэтиленовую плёнку, после чего кладёт на самую верхнюю полку холодильника. Мельком Юнги думает, что об этой порции он потом даже не вспомнит. Он выключает свет во всей квартире и возвращается в спальню. Тишина давит на перепонки, поэтому Юнги решает открыть окно настежь, наплевав на прохладный ветер с улицы. Шум автострады доносится до слуха, будто сквозь подушку. Юнги закрывает глаза и пытается уснуть. Он в очередной раз повторяет про себя, что всё происходит к лучшему. Утро встречает его противным визгом будильника и продрогшими до костей конечностями. Юнги переворачивается на спину и с трудом разлепляет веки, чтобы слезящимися от недосыпа глазами упереть взгляд в серый потолок. Пищание будильника долбит по вискам, но Юнги не торопится его выключить. Привычный утренний ритуал, который помогает заставить себя подняться с кровати. Юнги медленно ползёт в душ и с огромным нежеланием стягивает с себя одежду. Горячие струи стекают по спине, и на мгновение кажется, что вот оно — спасение. Ни чертовых, опостылевших вконец, мыслей, ни вечного холода. Юнги моет голову, моет тело. Юнги не хочет выходить и просто стоит под душем ещё двадцать минут. Он поднимает ладони к глазам и скользит взглядом по линиям скукожившейся от воды кожи. Наклоняет голову сначала вправо, а затем в другую сторону, ожидая, пока вода зальет ушную раковину и начнёт бить набатом по барабанным перепонкам. В голове пусто. Юнги обретает своё избавление на жалких двадцать минут. Бриться лень, и мужчина проводит ладонью по лицу перед запотевшим зеркалом в надежде избавиться сегодня от этой необходимости. Юнги не брался за станок вчера, поэтому он понимает напрасность своего порыва, но всё равно трогает щёки и подбородок. Потом становится как-то всё равно. Он всегда может сказать, что решил отрастить бороду. Он всегда может сказать, что повышение на работе — единственное, что для него было важно. Он тщательно перебирает вещи в своём дипломате спортивного вида и одевается в подготовленный с вечера костюм. Скрупулёзно оглядывает себя в зеркале: словно пытается увидеть в отражении нового человека. Тёмные круги под глазами, кажется, стали ещё более насыщенными. Юнги считает, что ему действительно стоит принять предложение Намджуна. Он открывает телефонную книгу и начинает выискивать там номер друга, но вместо этого листает до привычного имени. Соён. И чёртова волнистая чёрточка после. Будто это должно добавлять весёлости или казаться милым. Вот ты тянешь последнюю гласную, прежде чем оборвать слово кончиком языка, и это впрыскивает избыток эндорфинов в кровь, от чего разум плывёт. Но Юнги этого больше не чувствует. Волнами к горлу подкатывает тошнота. Юнги сдерживает порыв швырнуть телефон в стену и включает блокировку экрана. Он позвонит Намджуну позднее, а сейчас будет достаточно хотя бы добраться до работы. Несмотря на нежелание Юнги, ездить приходится на метро. Метро в час пик — это плавиться и затухать под испарениями чужого вонючего пота; забывать о понятиях личного пространства и превращаться в дикое животное, готовое убить за один лишь случайный тычок в бок. Юнги всегда проигрывал в такие моменты нарастающей панике. Самым ярким его желанием становилась внезапная катастрофа, — к примеру, взрыв, — которая бы затрагивала в первую очередь начало вагона и позволяла увидеть — будто в замедленной съёмке — ломающиеся тела толпы. И только после этого Юнги бы ломался сам: бездумно и бессмысленно. В итоге Юнги каждый раз доезжает до своей станции без приключений. Здание университета, раскинувшееся за кроной деревьев маленькой прилегающей аллеи, как и всегда, нагоняет тоску. Когда-то Юнги казалось, что от этих кирпичей так и веет мудростью, но теперь, впереди мудрости и знаний, с гордо поднятой головой шагало уныние. Юнги же максимально старался соответствовать образу. Он заходит внутрь и кивком головы здоровается с охранником за стеклом. Его взгляд невольно цепляется за разводы от мокрой тряпки, не стёртые до конца, и до самого кабинета перед глазами устилается мутная пелена. Юнги игнорирует приветствия нескольких из своих бывших учеников и спешно закрывает дверь кабинета на замок. Мир вокруг, кажется, катится по наклонной. И всё окончательно рушится в тартарары, когда на телефон Юнги приходит короткое смс с просьбой немедленно подойти в ректорат. — Это на всех социальных ресурсах, хоть как-то связанных с университетом, — отрезает сухим тоном начальник Юнги и кладёт перед ним планшет с короткой публикацией. И где-то под буквами, которые сейчас совсем не разобрать, Юнги видит несколько фотографий. На каждой из них Соён. И её бывший преподаватель — на данный момент декан факультета — Мин Юнги. — Здесь весьма детально рассказано — и показано, как Вы видите, — о Ваших отношениях с этой студенткой, — Юнги чувствует, как озлобленный взгляд сейчас прожигает насквозь его макушку. — Тут даже завуалированный намёк на изнасилование. Вы хоть понимаете, какой это удар по нашей репутации? Юнги открывает рот, чтобы сказать хоть что-нибудь в своё оправдание: на самом деле ему столько всего хочется высказать, огородить себя от этой лжи; но внутри обрывается последняя нить. Он лишь хрипло выдыхает и молчит. — Нам, конечно, говорили, что Чон Хосок будет куда лучшей кандидатурой. И кто бы знал, как жестоко я просчитаюсь с выбором. Невысказанное давит связки. — Думаю, Вы понимаете, что нам придётся попрощаться на этой ноте. Юнги поднимается на ноги, пошатываясь и скрипя стулом по полу. — Вот значит как, — сипит. — В любом случае, спасибо Вам за то, что сказали лично. Квартира… будет наглостью обременять Вас. Я занесу ключи Вашей жене, когда соберу вещи. Юнги отвешивает низкий поклон и, не помня себя, вываливается за дверь. Надтреснувшая иллюзия мечты всё же окончательно развалилась в его руках.