витражи;

Дальше всё происходит словно на быстрой перемотке. Чимин, к удивлению Намджуна, заливается слезами и моментально испаряется из поля зрения: лишь слышен грохот входной двери. Юнги отшатывается назад: его, кажется, не держат ноги; а Намджун только и может что безэмоционально на него пялиться. Юнги проводит тыльной стороной ладони по губам, трясёт головой, поводит плечами, словно пытаясь скинуть с себя ощущения чужих прикосновений. Сюрреалистичный бредовый сон: Юнги расползается перед глазами, теряет форму. Намджун мечтает проснуться, но в реальности нет отходных путей. Картина неожиданно увеличивает резкость: каждая черта теперь может порезать рассудок на тонкие полосы. У каждого полутона обретается дополнительная, неведомая ранее, глубина, а Юнги кажется объёмнее, чем может быть на самом деле. И Намджун замерзает. Леденеет внутри, и руки его будто покрываются невесомым инеем мрамора. Испуганная горгона буравит его леденящим взглядом и пресекает любое мимолётное движение. Намджун боится даже моргнуть и отстранённо отмечает, что его глаза начинают иссыхать. — Так не должно быть, — шепчет Юнги в никуда и сбегает. Намджун наконец отмирает и следует за ним следом, с трудом переставляя ватные ноги. — Юнги-хён… — Я даже слушать ничего не хочу. Намджун застаёт его в гостиной за судорожным упихиванием одежды обратно в чемодан. Внутри загорается отчаяние, а неверие тяжёлым грузом обрушивается на плечи. — Не горячись и прекрати собирать вещи. — Да какого чёрта, Намджун? — резко вскрикивает Юнги, швыряя что-то из своих фирменных тряпок на пол с громким хлопком ткани. — Какого чёрта? Его голос дрожит, взгляд бегает по углам. Это где-то на грани: Намджун ощущает это каждым фибром своей души, но из-за накатившей паники и алкоголя в крови не может принять взвешенное решение. Не может успокоить Юнги. Кажется, всё, что сейчас может сделать Намджун, — это окончательно пустить ситуацию под откос. — Ты же сам не отказал мне, хён! — Что? — Юнги давится воздухом от возмущения. — Когда я должен был успеть тебе отказать? И сейчас тебе моей реакции недостаточно? — Я тебе признался! — Намджун переходит на крик под стать Юнги. Руки так и чешутся швырнуть что-нибудь со всей силы: разбить, сломать, уничтожить. Лишь бы только пульсирующая злоба перестала буравить виски. — Вчера, — продолжает реветь, словно раненный зверь, Намджун, — это было вчера! Я тебе признался, и за весь день ты и намёка не дал на то, что тебя это как-то не устраивает. Юнги натягивает на лицо неверящую улыбку и качает головой из стороны в стороны, отказываясь принимать такое объяснение. — Но ведь то, что я не сказал нет, не значит, что я сказал тебе да, Намджун. Намджун понуро склоняет голову, его руки безвольно обвисают. Безысходность затапливает постепенно, но неизбежно: плавно от щиколоток, выше к коленям и тазобедренным косточкам, разливаясь в груди и далее. Давя на трахею, лишая кислорода. — К тому же, мы с тобой имели в виду абсолютно разные вещи. Всё что может Намджун — обессиленно кивнуть в ответ. — Я понимаю, — скалится. — Мне ужасно тяжело это признавать, но теперь я понимаю. Мне просто мозги затуманило, и я… я не должен был этого делать. Но признай, что ты сейчас тоже реагируешь неадекватно. В груди Юнги разливается безумное клокотание, лишь отдалённо напоминающее смех. — Пытаешься выставить меня крайним? Да в каком месте это понимание? — Просто скажи мне нет сейчас, — игнорирует вопросы Намджун. — Пошли меня далеко и подальше с моими чувствами и просто ложись спать. Не истери и прекращай, — повторяется, — собирать вещи. Юнги замирает на несколько мгновений. — Я так не могу. — Боже мой, — закатывает глаза Намджун. — В чём твоя проблема? У тебя теперь будет паранойя на мой счёт? Боишься, что я и дальше буду переходить черту? — У меня и так, — Юнги отрывает каждое слово друг от друга весомыми паузами, — внутри всё гниёт после этой шлюхи и ебучего увольнения. Намджун морщится от подобной колкости выражений. — Я не пытаюсь принизить тебя и твой интерес, — Юнги цокает, осознавая глупый подбор слов. — Но для меня это слишком. Это будет давить на меня, даже если ты поклянёшься мне, что всё это останется в сегодняшнем дне. Я не смогу искренне в это поверить. Не сейчас. Слышать подобное — больно. Намджун хочет закрыть уши, закутаться вакуумом, отвернуться от Юнги и сделать вид, что его не существует. — Поэтому ты решил свалить на ночь глядя в никуда. Ведь именно так поступают благоразумные люди в твоём возрасте. — Ты не понимаешь, — Юнги хрипло смеётся на грани истерики и порывисто садится на корточки, пряча лицо в коленях. — У меня в голове сейчас самая настоящая вакханалия. Мне хочется сбежать отсюда, спрятаться и переварить это в одиночку. Если я останусь тут, где каждый сантиметр вопит о тебе, я окончательно перегорю. Юнги медленно поднимает голову, и младший замечает в его глазах пламенные отблески безумия. — Я перегорю, Намджун, и тогда твоя помощь мне уже не понадобится. Помогать то будет особо и некому. Намджун сглатывает вязкую, или скорее даже загустевшую, слюну, и со следующим выдохом окончательно теряет себя. — Мне, правда, жаль, что так получилось. Надеюсь, что для тебя эти слова значат хоть что-нибудь. Юнги заканчивает собирать вещи в оглушающей тишине. Намджун в этот момент по кускам вываливается в прострацию, прозябает в ней; существует так целую жизнь: может вечность. Движения Юнги со стороны кажутся монотонными, заторможенными, словно тот продирается сквозь толщу воды, возможно даже ирреальными. Секундная стрелка прилипает к циферблату, и каждое движение, орошённое судорожными подёргиваниями, даётся ей огромными усилиями. А дальше лишь моргнуть: и вот Юнги уже стоит с собранным чемоданом в прихожей и обувает свои испакощенные грязью дорогущие кожаные ботинки. Намджун неуверенно мнётся рядом, и не может сказать наверняка, сможет ли выбраться на поверхность, выплыть выше водной глади. — Только не думай, что я стал думать о тебе хуже. Это никак не связано с тем, что тебе нра… — Я понял, хён, — кивает Намджун. — Не беспокойся по этому поводу. Я просто волнуюсь за то, куда ты пойдёшь сейчас. Уже поздно, — снова намекает на то, что старший может остаться. — Всё под контролем, — Юнги слабо улыбается и скрипит зубами. — Ну мне пора. Больше Намджун не предпринимает попыток его остановить. Юнги переступает с ноги на ногу и поворачивается к двери. Нажимает на ручку и открывает: никто не закрывал дверь на замок с момента побега Чимина. Выходит в подъезд и, не оборачиваясь, дожидается пока Намджун захлопнет за ним дверь. В этом месте пахнет дешёвым куревом двадцать четыре на семь, хоть в чём то в этой жизни Юнги уверен. Он замечает Чимина, сидящего на замызганной лестнице. Тот шумно шмыгает носом и спешно вытирает щёки рукавами толстовки, заслышав шаги. Юнги замедляется, и колёсики чемодана с ритмичного постукивания по ступеням сбиваются на ровный тихий скрип. — Извини, хён, я не хотел ломать комедию, просто что-то расчувствовался, — хихикает Чимин неискренне. — Намджун тебя за мной послал? Как-то невежливо с его стороны, но знаешь, это так на него похоже… В этот момент Чимин натыкается взглядом на чемодан, стоящий рядом с Юнги. — Хён? — интересуется он удивлённо, предварительно прочищая горло и избавляясь от интонации заложенного носа, и осторожно кивает в сторону вещей Юнги. Тот прослеживает за взглядом парня и грустно ухмыляется. — Придётся съехать чуть раньше, чем я собирался. Чимин сутулится и разглядывает свои покрасневшие ладони, вымазанные солёной водой. На серебряных кольцах осели крохотные капли. Подушечка безымянного пальца левой руки успела скукожиться от влаги, покрыться извилистыми неровностями. Чимин морщится: эта картина отчего-то напоминает ему ненавистный чернослив. — Я выгляжу не очень, да? Всё лицо опухло, — смеётся. Юнги невольно улыбается уголками губ в ответ на его непосредственность. — Зачем ты съезжаешь, хён? Намджун-хён о тебе очень беспокоится. К тому же у вас с ним такие хорошие отношения. — Не настолько же, — неожиданно для себя Юнги срывается на смешливое фырканье. — Что ты себе успел напридумывать? Чимин безразлично пожимает плечами. — Меня это не касается; я не лезу в это и не прикидываю, что между вами происходит. Действий Намджуна для моих впечатлений вполне достаточно. Юнги решает не уточнять и не ворошить скелеты в чужом шкафу, но смутные догадки расплываются в мыслях. — Я не хотел тебя расстраивать. Честно говоря, я и не думал… — Я знаю, — прерывает его Чимин и солнечно улыбается. Он знает. И совсем не срывает свою злость на Юнги: винит во всём Намджуна. Винит ли? Юнги не до конца уверен в правильной интонации, но где-то в этой палитре оттенков скрывается та самая, нужная эмоция. А Юнги невольно поддаётся на эту детсковатую незатейливость. Мальчик с улыбкой, излучающей тепло, сейчас изучает его и прожигает каждый атом. Смотрит лучезарно прямо на Юнги сквозь щёлочки-полумесяцы, обрамлённые пушистыми короткими ресницами, и чего-то выжидает. — Куда ты теперь пойдёшь, хён? — Найду какой-нибудь хостел, чтобы не тратить слишком много денег. А там посмотрим, — Юнги перехватывает ручку чемодана поудобнее и одним твёрдым кивком пытается уверить себя и Чимина в правоте своих слов. — К тому же это ненадолго. Дня три-четыре, и квартиранты съедут, а я, наконец, смогу заселиться квартиру, которую нашел. — Большая арендная плата? — осторожно интересуется младший, прокручивая кольцо на указательном пальце. — Приемлемая, — делает паузу. — Но чтобы заселиться, нужно вперёд оплатить три месяца. Почти впритык. — Можно было бы найти что попроще, — ворчит себе под нос Чимин и отчего-то морщит переносицу. — Но, наверное, выбора особо и не было? — Именно. Юнги дует нижнюю губу: но не обиженно, как это принято представлять в голове под подобным описанием, а с поднятыми кончиками губ. Так, словно пытается сдержать широкую улыбку, которая бы раскрыла испытываемое им умиление. Юнги взъерошивает пушистые волосы на голове Чимина и дрожит всем телом, сдерживая смех, когда тот начинает ругаться и приводить причёску в порядок своими коротенькими пальцами. Чимин шлепает его по голени, почти под коленом, и предлагает, распахивая душу: — Хён, если тебе нужно лишь несколько дней, то ты мог бы остаться у меня. Отец всё равно сейчас в разъездах. Юнги кажется, что он ослышался. — Ты понимаешь, что зовёшь сейчас в свой дом почти незнакомого человека? — Какая разница. Ты не плохой человек, хён. — Ты не можешь знать наверняка, — Юнги снова закрывается в себе и уже собирается уйти, сухо поблагодарив, когда Чимин поднимается на ноги, отряхивает джинсы на уровне задних карманов и объясняет: — Потому что Намджун-хён не может полюбить плохого человека.