De omnibus dubito

      Они просто появились среди абсолютной чистоты. Их бы занимала тайна рождения, если бы могло занимать хоть что-нибудь. С первых минут они обладали лишь знанием и уже тогда добровольно пристегивали к своим шеям поводки, принимая на веру. Они не задают вопросов, все, что было, что есть и что будет, заложено в их бестелесной сути. То были времена, когда каждый из них чувствовал присутствие Отца.       Самандриэль слишком молод — он даже не помнит, как остывала Земля. Память вообще странная штука. Никогда не знаешь, своя она или чья-то еще. И он не может сказать с уверенностью, перед его ли глазами из ничего складывались элементарные частицы, а из них — нечто огромное даже для них, названное Вселенной. Старший говорит, память будет нужна. Старший утверждает, знания пригодятся. А с верхних Небес спускается, окутанный кристально-белым, слишком чистым сиянием, вестник, заставляя старшего преклонить в почтении головы. Он несет познание, то, чего не заменят впитанная в эфир маленьких тел информация и чужие вереницы красочных картин, он ведет молодое поколение получать свой первый опыт созерцания, и имя ему Светоносный.       Слабые, такие коротенькие крылья хлопают за спиной. Вокруг него — братья и сестры, старшие и младшие. Кто-то пыхтит от усердия, кто-то летит уверенно и смело. Он помнит, как их всех учил летать ловкий и статный Габриэль, и знает, что эта память — его. От великолепия вокруг захватывает дух, и больших трудов стоит заставлять себя смотреть вперед и не сбиваться с ритма. Вверх-вниз, умеренно напрягая неокрепшие мышцы и вслушиваясь в оглушающий шорох перьев вокруг. Не напрягайтесь слишком сильно, и воля Неба примет вас, говорил Габриэль. Не расслабляйтесь, и воля Тверди не увлечет вас, пел он красивым звучным голосом. Самандриэль завороженно слушал Старшего над всеми ангелами, учил то, чему подпорка — свой опыт, не чужой. И сейчас он летит вниз, в неизведанность, во главе с таким любимым, таким светлым и заботливым большим братом. Он так мягок с их гарнизоном, он всегда рассказывает об Отце, о том, как прекрасен его лик, и все его существо лучится чистой, незапятнанной любовью, и в ней так хочется оказаться, окунаясь раз за разом. Он слишком светел даже для существ, сотканных без клочка мглы и хаоса, ему точно суждено занять самый высокий пост после самого благословенного Отче — вот о чем молвят на Небесах, когда речь заходит об этом архангеле. Он ведет на Землю весь их гарнизон, сотни порхающих малышей с горящими глазами, и это восхитительное захватывающее путешествие очень похоже на знакомое по рассказам и пугающее до дрожи на кончиках маховых перьев падение.       Они сыграют особую роль. Так говорил большой брат когда-то давно, уютно обняв их большими крыльями. Он уделяет им слишком много времени, больше, чем остальным, и они бы чувствовали гордость, если бы могли. За то, что именно они стоят на первом куске Тверди, что именно они наблюдают за тем, как выползает на нее большая серая рыба, так близко — стоит только протянуть руку.       — Не наступи на эту рыбку, Кастиэль. У нас большие планы на нее, — ласково говорит Светоносный, и брат, старше на несколько тысячелетий, но такой же маленький и неопытный, отходит подальше, молча взирая на событие, призванное изменить все вокруг. Одно из множества событий.       Самандриэлю неловко. Эстер тихо попискивает за спиной, отвлекая пугливую рыбу, Уриэль хмуро смотрит на Божью тварь, думая о своем. Они так молоды и слишком мало знают, но осознают, глядя в мутные круглые глаза, чего это будет стоить им всем.       Как просто позволить кривоватой ножке расплющить склизкое создание по неровному камню. Как приятно было бы осознавать, что предотвратил конец и заморозил начало. Но они все еще подневольные птенцы, и без приказа не смеют задумываться о подобном.       А потом Отец создал Их. Созданий, призванных быть совершенными творениями. И гудел трубный глас во всех уголках Рая, и несли шестикрылые серафимы волю Господа. Любите их! Любите, как Отца своего и как братьев своих. И каждое дитя его внимало судьбоносному слову, склоняя головы перед слабыми телами и трепещущими душами. И случилось страшное, по сей день расцветающее гниющей язвой на светиле Небес. Цепь событий, расстилающая по абсолютной чистоте грязь и поселившая в невинных сердцах скорбь и сомнения. Следом за братом, поверженным, израненным, обугленным и сломленным, отрекались от Рая один за другим, слетали вниз, словно бы впервые, исследуя, путешествуя в один конец... падая, выскальзывая из широко распахнутых врат, чтобы навсегда потерять возможность вернуться домой.       "Отца больше нет, он покинул нас", — говорили они, прежде чем сгореть.       Самандриэль все еще чувствовал Отца, как должен был весь их род. Самандриэль верил, не поддаваясь сомнениям. Не было того, чего не приказал Создатель, так было нужно, иного не давалось. Их учили хранить и созерцать, и теперь, сжимая в руке клинок, они познавали бой. Самандриэль не хотел войны, но не смел ослушаться даже в мыслях. Он слишком боялся сгореть.       Он помнит гибель Геркуланума, помнит крики и стоны, слившиеся в единую ужасную волну со времен падения Люцифера. Он не был ребенком, безмолвно наблюдая, как горят поля и навсегда замолкают отцовские творения. С уходом светлого брата из них высасывало чувства, как клещ сосет кровь у рода людского, с каждым годом все их нутро застывало навсегда, как застывала лава, затекшая в мельчайшие щели опустевшего и погребенного на долгие тысячелетия города.       — Как это — чувствовать? — спросил он однажды.       — Отец говорит, мы скоро узнаем, — был ответ.       Кастиэль — хороший брат. Он старше, сильнее, мудрее. Выполнение им приказов всегда беспрекословно и совершенно. Он любит говорить, он умеет думать, когда между битвами насмерть наступает перерыв, он делится. Он знает ответы на вопросы, которые возникают у Самандриэля помимо его воли, и от него исходит знакомый, почти позабытый в дыму и гари и окропленный кровью свет. Кастиэль слишком любит их, любит каждое из творений Отца и так же не хочет войны, Самандриэль знает, как знает и то, что не посмевший прервать начало сыграет в конце. Он молод, но умен, а потому никогда не задаст вопрос, на который и без того знает ответ. Вспоминая полеты с шальным Габриэлем и дни с мягким Люцифером, он скучает, вопрошая безмолвные Небеса: почему никто не прекратил войну на самом истоке, почему Кастиэль не наступил на эту рыбу?       — Ты хочешь, чтобы они вернулись. Ты тоскуешь по ним, Самандриэль, это и есть чувство, — терпеливо объясняет Кастиэль, и Самандриэль, возрождая в памяти былые времена, когда они еще умели чувствовать, недоумевает. Разве к этому тянущему, разрывающему на куски ощущению он хочет вернуться? Нет, тогда все было иначе, он знает это, просто... знает. Принимает на веру.       Но вот отдан новый приказ, и Самандриэль, очистив сознание от посторонних мыслей и ненужных вопросов, недостойных существования в совершенном бойце, сжимает в руке клинок и слетает на помощь собратьям. Вниз, к тому, что уже давно перестало быть приключениям и стало необходимостью, мерзкой, неправильной, бьющей по голове указанием их Отца. Падая в тысячный раз.       Время шло, люди перестали нуждаться в помощи небес, сражая порождений Преисподней и отличных от людей тварей, творений не их Отца. И пришел приказ — созерцать и хранить. Все должно было стать, как раньше, но Самандриэль, пряча клинок на долгие столетия, понимал, что ничто уже не будет, как в далекие времена. Час, выжженный клеймом в их умах с первого пуха, приближался, и в воздухе витала близость скорого конца.       Некоторые считали, вальяжно распушив крылья, лучших творений Отца одинаковыми, не имеющих никаких отличий, но продолжали безропотно охранять своих людей. Можно было закрывать глаза и не замечать разницы в мельчайших деталях. Можно было затыкать уши и не слышать тончайших ноток миллиардов звуков, наполняющих даже самый маленький участок их физического мира. Можно было заткнуть все рты на четырех различных головах, когда отчаянно хотелось кричать. Самандриэль не понимал, зачем братья слепли, глохли и немели. Эти создания, странные и чуждые Раю, так отличались от них самих и были так прекрасны. Они старались исправиться, совершая ошибку, они пытались приблизиться к отцу еще больше, они умели чувствовать и имели свободу, и Самандриэль не мог не восхищаться ими. Каждый из них был уникален, незримо отличался от множества других и тех, что жили давным-давно, и он в который раз поразился могуществу их общего Создателя.       До конца времен оставалось совсем немного, механизм, планируемый до его рождения, был запущен, когда молодой ангел умер на мгновение и снова воскрес, получив под свою опеку душу, казалось бы, обычного, но особенного для Самандриэля, каковым для него был каждый из рода людского. Душу, заключенную в маленьком и беспомощном тельце, согреваемом материнскими объятьями. Душу, заранее обреченную на страдания, с едва различимым ростком слишком скорой боли.       Душу Адама Миллигана.