Глава 2. Во власти сомнений
27 марта 2013 г., 15:39
Что вы, люди, знаете о всеобъемлющей любви? Любви, никак не касающейся красивой, ухоженной оболочки, не основанной на привязанности, привычке, достижениях, даже на гармоничном сочетании характеров. Когда заходит речь о единстве душ, можете ли вы представить себе, как прекрасно они могут сиять, каким мягким теплом согревать омытые вражеской кровью руки? Способны ли вы полюбить клочок белого света, заключающий в себе целый мир? Вряд ли. Люди — не ангелы. Они лучше, считал Самандриэль, с благоговейным трепетом склоняясь над спящим младенцем. Ему часто давали людей, и каждый из них умирал, причиняя новые волны боли существу, которое настойчиво старалось заново научиться чувствовать.
Когда в обычной женщине по имени Кейт Миллиган зародилась жизнь, Самандриэль уже заранее ее любил. Любил так, как никогда не полюбит человек, полноценно, отчаянно, погружаясь в естественную для себя среду с головой и забывая о скором конце, о войне, в которой его предпочли держать в стороне, о Небесах, затягивающихся черным дымом. С восторгом впитывал в свою суть каждое движение плода в материнской утробе, ловил тончайшие лучи пораженного проклятьем духа. С нечеловеческим интересом исследовал привычный для лучших творений Отца быт, то, как его подопечный вкушает плоды молодой Земли, то, как он обретает с годами знания, то, как он погружается в сон, как расслабляется чуть нахмуренное лицо, как приоткрываются пухлые мальчишеские губы. Самандриэлю нравились губы Адама — они так очаровательно растягивались в улыбке, когда его человек за завтраком говорил матери: «Мне снова снился мой ангел».
Самандриэль не отрывал своего взгляда всего лишь девятнадцать лет.
Каждый рывок к свободе — конечность, сведенная спазмом. Каждое разрывающее движение зубастых ртов — обширная рана, и каждая из них дырявит его тело, превращая ровное полотно астрального порождения в ослабленное, горестно рыдающее решето. Когда тело Адама навсегда застыло с перекушенным горлом, когда его душа, испуганная, подрагивающая, потускневшая, оказалась совсем рядом, ангел, превозмогая боль, распустил поникшие крылья. Но четкое слово «нельзя» отбросило его наземь, разом сковывая. О, как Самандриэль хотел попасть в чужой Рай, как стремился принести желанный покой такой любимой и родной душе! И лежал, задыхаясь, переплетенный по рукам и ногам строгим приказом, и моджо толчками выплескивалось из зияющих дыр, как истекало мертвое тело его человека до сих пор теплой кровью.
Не часы или дни, но месяцы пролетали один за другим. Земля стонала, медленно погружаясь в абсолютный мрак. Братья и сестры гибли почти каждый день, и каждое возвращение членов гарнизона начиналось со скорбных речей. Самандриэль словно выпал из этой реальности, молча слушая знакомые имена и неясные статистики, а после улетал и прятался в самых укромных уголках, складывая потрепанные посеревшие крылья и отрезая себя от окружающего мира. На войну пускали только лучших, Самандриэль же лучшим не был. Приказ был — стойте, и он стоял, трусливо ожидая, когда падут Небеса, на которых уже давно не стало света.
Кастиэль сомневался. Он прилетал к младшему брату с опаленными перьями, спешно вытирал клинок о хламиду и ждал ответа. Самандриэль, глядя в неземные глаза на человеческом лике старшего, послушно двигался, готовился слушать, как раньше. Кастиэль рассказывал о Земле, будто печальный вестник, и лишь его каждодневный отчет не давал молодому и погрязшему в печали ангелу застыть до скончания времен и распасться на мельчайшие частицы. Он говорил, за послушание покарал бы себя. Он говорил, что-то неладное творится вокруг. Он говорил, приказы не может отдавать Отец, просто не может.
— Кто, как не Бог? — вспыхивал Самандриэль, на короткое мгновение снова становясь живым.
— А кто как Бог? — вопросом отвечал хмурый брат и срывался с места, улетая прочь. К своему человеку.
Когда Кастиэль пал, когда, не оглядываясь, сорвался в пылающий мир, укрываясь от гнева Старшего ангела, Самандриэль понял, почему сомнение было запечатано от них, почему считалось столь страшным запретом. Оно имело удивительное свойство передаваться от одного к другому.
Каждый помнил, когда Несущий Свет был впечатан во тьму, но каждый ли проигрывал в памяти времена, когда он оправдывал свое имя? С каких пор данная Отцу клятва нарушалась раз за разом? Кто ставил хранящее, вдохновляющее, питающее силой воинство против созданных по образу и подобию Его? Кто позволил втянуть его любимую душу в эти грязные игры?!
Ангелы не задают вопросов. Самандриэль ими мучается.
«Не смей приближаться к нему, Самандриэль. Это не твоя история», — с нажимом вещал пылающий шестикрылый Захария, и молодой ангел склонял головы, хмурясь все мрачнее, сомневаясь все больше.
Он видел своего человека живым, он слышал дерзкие речи и ощутимую гордость. Если бы он только знал, какая судьба уготована ему, какое проклятье легло на его хрупкие плечи, когда его мать двадцать лет назад шептала своему спасителю в полутемном баре: «Пойдем ко мне». Так должно было случиться, Дин Винчестер обязан был поступить по-своему. Когда Самандриэль это понял, его сковал ужас — он начинал думать самостоятельно. Знакомые клыкастые пасти снова дышали в затылок, и ангела разрывало на части желание не подчиниться, слететь на Землю, защитить ценой жизни, только бы не свершилось предначертанное. Взять веревку свободы и собственноручно затянуть на своей шее, маятником закачаться между судьбой и душой человека, которого он обязан был сохранить. Но вплетенная в его суть необходимость слушаться приказов толстым стеклом возникала перед ним каждый раз, и Самандриэль бился об нее пойманной птицей, впечатывался в холодную гладь поверхности, колотил ее с беззвучными вскриками. И с мазохистским рвением следил за каждым движением тела, видел, как взволнованно трепетала любимая душа при приближении Старшего из Старших, как пылала комната ослепляющим белым пламенем. Он видел, как Адам, сломленный и обреченный, безвольно следовал на обрывках своего сознания, когда Михаэль готовился навсегда избавиться от брата, который слишком его любил.
Самандриэль молча опустил голову, когда на его глазах Кастиэль обратился в кровавую пыль. Он потерял слишком много братьев и сестер, чтобы привыкнуть. Винчестеры… Он восхитился ими. Сыграть так, как не было приказано Небесами или Адом, так, как было предписано на самом деле – Кастиэль определенно знал, за кого вступился грудью и кого заботливо укрывал крыльями. Но его любимая душа, скрытая в прекрасном изящном теле, падает в Бездну, туда, откуда нет возврата, и Самандриэль прижимается к несуществующему стеклу, не смея последовать за ней.
Кастиэль жив? Так значит, Отец не покинул их? Ему так хочется в это верить, но сомнения и вера слишком тесно переплелись в нем, слишком сильно молодой ангел бьется и мечется в своем сознании.
Брат уходил, чтобы вернуться. Брат спускался в Клетку. Брат протягивает им веревку свободы, заботливо свернутую в ровную петлю, и Самандриэль с рвением принимает ее, срываясь в неизвестность, в давно позабытое никуда. Атмосфера отшумевшей битвы опаляет нежные перья, ангел стыдливо прячет крылья. Его вессель — совсем юный мальчик, сбежавший от отцовского контроля, такой же падший и отчаянно верующий в Высшую благодать. Самандриэль врывается в греховную обитель, готовый сражаться до последнего вздоха, но его появление не вызывает никаких волнений. Ад безмолвствует, когда он с огромным трудом проникает к братьям.
Михаэль и Люцифер, обреченные на вечность, с несмываемыми разводами скверны, с не проходящими ожогами, издевательски ухмыляются. Самандриэль загнанно озирается и не видит никого, кроме смирившихся Старших, слишком странных и чужих, и одиноко покоящегося тела у противоположной стены.
— Где Адам? — кричит он, со смирением ожидая повелительного щелчка, который завершит его путь навсегда. Люцифер смеется, легко и спокойно, совсем как в былое время.
— Возьми тело и убирайся. Твоего Адама давно здесь нет.
Как и на Небесах. Это может значить только одно, вздыхает про себя Самандриэль. Его дорогую и любимую, такую теплую и родную душу, которую он готов оберегать до следующего Апокалипсиса, пленили где-то на Земле.
