De omnibus dubito

      Между желанным мудрым и справедливым контролем и полным подчинением проходит тонкая, как паутинка, грань, при пересечении которой солдат запросто превращается в зомби. Безвольные, скованные по рукам и ногам клочья света на огромном просторе неба бездумно выполняют приказы, которые им не позволяют толком запомнить. Сокрытие, интриги, утайки и ложь — этого ли ждали многочисленные братья? Они так счастливы в своем неведении, что Самандриэль не решается разрушить их хрупкий, не по-ангельски греховный, нелепый покой. Престолы гораздо сильнее рядовых небожителей, им ничего не стоит изменить, казалось бы, вечную, заложенную с первых крупиц эфира память. Он такой же, как остальные присягнувшие на верность, но его программу не выворачивают наизнанку, не перестраивают уже сложенное. В отличие от братьев и сестер, ему оставляют возможность осознавать, и, глядя на слепое рабство, не службу, Самандриэль тысячи раз жалеет о неверном выборе господства. Он хотел бы вернуться, но падать навсегда, наверное, очень больно. Самандриэль не решается, заставляя себя думать, что все будет хорошо. И, выслушав новое поручение, вновь спускается на Землю. Его вессель подрос и устроился на работу в одно из мест потребления людской пищи. Самандриэль не спрашивал, каково ему было служить вместилищем ранее, но удивлен радостным согласием мальчика.       Ранее он не встречался лицом к лицу с Винчестерами, и теперь, стоя почти вплотную к старшему из братьев, едва скрывает восхищение. Он многократно разбит и сломлен, но твердый стержень срастается заново раз за разом, впрочем, оставляя глубокие шрамы. Его измотанная душа светит так ярко, что его можно принять за изрядно ослабшего соплеменника. Дин Винчестер не доверяет, но тянется всем своим существом к святой сути, к единственной весточке от чего-то знакомого, ставшего родным. Словно некто с содранной кожей распахивает руки для объятий. Он не помнит мальчишку, которого ему довелось видеть много лет назад в гораздо более простой ситуации, он чувствует силу, изначально призванную защищать. Теперь Самандриэлю в полной мере понятна преданность Кастиэля: ради этой немыслимой души сложить голову будет наградой. На Небесах брата считают чуть ли не героем, по стройным рядам ползут вороватые шепотки с толикой восторга. Он вернется, он обязательно вернется, как всегда, их маленький и изрядно поредевший гарнизон уверен в этом. Нет смысла убеждать в этом Винчестера, но свое зерно к росткам надежды он все-таки добавляет.       Торги тянутся мучительно долго, и он чувствует себя лишним среди этих странных, беспокойных, хаотичных существ, называющих себя богами. Когда очередь доходит до скрижали, он решительно поднимается и вступает в противостояние, непривычную для былого бойца словесную перепалку, стараясь не замечать масленого взгляда Короля Ада и жгущей сознание плети приказа: «Любой ценой». И безумные ставки в момент перекрывает жертвенная, любящая душа. Самандриэль в очередной раз поражается кажущимися слабыми созданиям. Они восхитительны.       И, когда аукцион остается позади, ничто не предвещает беды. Отбиться от красного дыма, гораздо более плотного, густого и удушающего, чем обычный черный, оказывается слишком трудно. Он отчаянно светит моджо, трепыхается в крепких тисках, но оказывается досадно бессилен перед мощью того, кто называет себя Кроули. Того, кто подло влез на опустевший трон, как сделали это Престолы, и провозгласил себя Королем. Того, чья натура торговца подтерла границы между Адом и Раем, оставив от былой войны жалкое, грязное, постыдное подобие. Того, чьи грубые руки вталкивают его в полутемное тесное помещение, расчерченное символами, которые не дают не то что надежды на сопротивление — возможности поднять руку. Самандриэль никогда не умел сопротивляться пыткам. Когда освященная сталь клинка скользит у горла, когда мрачный жнец с кислым дыханием в ожидании стоит за плечом, он предает дрянных хозяев, выплевывая имена пророков вперемешку с каплями собственной крови, потому что продолжает помнить об Адаме. Он готов предать любого, кроме него, отдать все за возможность оберегать своего человека, быть с ним рядом каждую секунду… или хотя бы попрощаться.       Дни сливаются в нескончаемый поток боли и его истошных криков. Один раз ему удается выдвинуть из головы болт, блокирующий связь с Небесами, послать сигнал о помощи, не рассчитывая на ответ и не оставляя надежды. Его палач, мелкая шестерка, снова загоняет в голову железо, упиваясь страданиями, кажущимися на фоне остального слишком слабыми. Один неудачный поворот винта, и Самандриэль поднимает голову, распахивает глаза и начинает зачитывать впечатанный на подкорке сознания текст, будто заводная игрушка. Шестерка взволнованно вызывает Короля. Это конец.       Он слышит каждое свое слово, рот весселя раскрывается против воли ангела, выдавая врагу основы, постулаты каждого небесного слуги. Дверь трещит под ударами, Король торопит и нервно покрикивает, ввинчивая болт все глубже. Все слишком внезапно, и он утыкается опустевшим взглядом в серую с разводами стену, считая минуты до своей гибели. Голова освобождается от инородных предметов, чужая ладонь ласково скользит по израненной щеке, и Самандриэль ошарашенно узнает в своем спасителе вновь вернувшегося брата. Подконтрольный более других, он не помнит ни одного высказанного на Небесах приказа, безвольная кукла, красивый и внушающий доверие рупор Наоми. Он ожидал бы смиренно гибели, пути в неизвестное даже им никуда, но в израненном разуме слышен голос, тихий, безнадежный, ожидающий. Самандриэль отчаянно отбрасывает все нити, связывающие его с родным домом, братьями и сестрами, собрав последние силы, взлетает на изодранных дрожащих крыльях и спешит к своему человеку, буквально за секунды до того, как сверкающий в лунном свете клинок Кастиэля разрезает воздух.       Он падает на порог, не в силах сказать ни слова, пачкает светлый пол кровавыми разводами, и последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в забвение — взволнованное восклицание Адама. Он не чувствует сильных рук, перенесших его на постель, не осознает, когда с его весселя стягивают остатки одежды, аккуратно отмывают теплой водой и зачем-то перевязывают раны. Но очнувшись, он обнаруживает себя чистым и сухим, согреваемый обеспокоенным взглядом. Адам извиняется, смешно зажмурившись, переплетает их пальцы в тесный клубок, и Самандриэль невольно улыбается, уверенно шепча: «Я никуда не уйду». Больше некуда и не к кому.       А время идет, пересыпая мелкий песок секунд из одной чаши часов в другую, затягиваются раны на теле ангела на удивление Адама. Его мальчик обучен спасать лишь человеческое здоровье, а со своими травмами он справится и сам, несмотря на то, что силы утекают с каждым днем. Падать навсегда оказалось так легко и спокойно, приземляясь на пушистую перину тихой размеренной жизни. Он не отходит от Адама ни на шаг, с огромным интересом изучая все вокруг, то, что скрывалось до этого и что забылось во времена натяжения чужой цепи. С человеком слишком уютно, так, как и должно быть, и Самандриэль не понимает, как жил до появления в его жизни этой невообразимой души, словно бы части его самого.       Однажды Адам спрашивает, как ему удалось вытащить его душу из Клетки. Самандриэль пытается соврать, но не умеет, и едкая приторная правда рождает первое подобие ссоры. Его человек нервно ходит от стены к стене, напряженным голосом отчитывает ангела, как маленького, вбивая в него новую истину — ни с кем нельзя, если не по любви, особенно, черт возьми, ангелу! Самандриэль пытается оправдаться, ведь он любит Адама, а тот ни разу не просил о подобном. И высказывает тихое, скрываемое желание весселя, то, чем заразил его Бальтазар, робко прибавляет и рвение сущности, которая тянется к душе, почувствовать вкус единения в их, земном смысле. Лицо человека покрывается легким румянцем, он растерян, подходит ближе, осторожно касаясь руки ангела. Да, уверен; тянется к Адаму, не представляя, что делать дальше, надеясь на ответ и полностью доверяя своему абсолютному господину.       Прикосновения губ совсем иные, дрожащие, неуверенные, и Самандриэль жалеет, что ему есть, с чем сравнивать, пытаясь повторить их движения. Касания рук уверенные, медленные, но они не обжигают, не упиваются, а словно просят разрешения. На стене привычно тикают стрелки часов, Адам отстраняется и стягивает с себя футболку, с немым восторгом разглядывая почти полностью обнаженное тело, проводит кончиками пальцев от ключиц до линии брюк, с таким трепетом, будто преклоняясь перед сакральным, самым дорогим сокровищем. Самандриэль расслабляется под чужими ласками, наслаждается неторопливыми поглаживаниями и легчайшими покусываниями. Он тоже устал ждать, с готовностью принимает в себя смазанные пальцы, а затем и твердую плоть, крепко прижимая к себе горячее напряженное тело и прерывисто вздыхая. Любимая душа светит так ярко, как никогда до этого, и суть Самандриэля мягко окутывает ее невесомым покрывалом, когда его вессель, распаленный и жаждущий, толкает Адама на спину и устраивается на бедрах, задавая ритм, более уверенный и четкий. Его крылья, бывшие когда-то с едва различимым персиковым оттенком, против воли раскрываются на всю комнату, видные в этом мире лишь как едва различимая тень. Как в трансе, Адам завороженно смотрит Самандриэлю прямо в глаза, протягивает руку, и, стоит ему коснуться пульсирующих перьев, ангел с беспомощным стоном изливается на торс любимого, и Адам следует за ним спустя еще несколько толчков. Тяжелое уставшее дыхание и сонная нега витают в воздухе, и Самандриэль, лениво прилегший рядом с человеком и уютно устроившийся в кольце сильных рук, благодарит Отца за то, что наставил на верный путь. Не осталось ни единого сомнения, наблюдая за засыпающим Адамом, ангел уверен, что сделал правильный выбор.