De omnibus dubito

      Каждый из них несет на своих плечах бремя ожидания приказа. Им нужна твердая рука, которая направит на нужный ее обладателю путь, и они, бесплотный молот единого Бога, сделают все, не больше и не меньше. Абсолютная свобода — миф, ведь обладать ею не способно ни одно создание во Вселенной. И каждый, кто попытается ухватить за хвост это мифическое состояние, получает отдачу стократ сильнее кары одиночества или бремени вечности, возвращается на исходную, чтобы больше не повторять былых ошибок. Петли на их шеях все еще висят, свободные концы тянутся к могущественному существу, готовому заменить Отца, превращая веревку свободы в поводок, и каждая крылатая собака, брошенная заботливым когда-то хозяином, ползет к ногам Кастиэля, присягая на верность.       Молодой ангел у ног нового Господа забывает присматривать за Адамом ровно на три минуты.       Он прекрасен в своем обретенном всесилии, блистает так, как не блистал Светоносный. В его глазах яростное вдохновенное пламя, гордый стан возвышается над воинством Небес, а вокруг абсолютного света змеятся черные склизкие струи, сворачиваются в клубки и шипят, широко разевая зубастые пасти. Это должно пугать и отвращать, но ни один ангел не смеет оторвать взгляда, мысли чисты — в них только облегчение и восторг, неуправляемый и страстно требующий новых заданий. Требующий подчинить себя легким жестом или коротким хлестким словом.       Глядя на Кастиэля снизу вверх, Самандриэль окончательно понимает, какова была истинная цена за душу его человека.       Ангелы не совершают грехов лишь потому, что каждый из них впитывается в тончайшую материю, складывающую их суть. И Самандриэль, познавший блуд, ввергнутый в пучину оскверненной плоти, казалось бы, только весселем, с внутренней дрожью осознает, что его тянет к брату слишком порочно, слишком неправильно. Он слушает напутственные речи, а в голове проносятся запретные, но такие отравляюще-сладкие картины: Кастиэль в своем вместилище, молодом и статном, прижимает к стене, Кастиэль скользит губами там, где не решился трогать даже Бальтазар, Кастиэль собственнически берет его на мягко покачивающейся постели, ставит на нем клеймо, подчиняет своей воле навечно. Это влечет, но и пугает до кончиков маховых перьев, безнадежно сожженных в час падения, и только вынужденное умение не думать, не чувствовать и не желать удерживает от срамных фантазий и глупых, опрометчивых действий. Все должно быть совсем не так, в который раз осознает он. Люди придают этому акту иное значение, так? Самандриэль продолжает ловить слова Кастиэля, старательно отгоняя от себя образ Адама.       Список голых имен, в котором он не значится. Названные ангелы покорно встают и выходят вперед, уже догадываясь о своей участи. Щелчок пальцев — и благодать расщепляется на мельчайшие атомы, рассеивается в густом и тягучем, как кисель, пространстве Рая. Сотни братьев и сестер сгорают навсегда, оставляя на земле пепельные следы от крыльев. Месть — недостойное, но такое привычное деяние для Бога. Он меняется в лице, выкрикивает приказ, и выжившие ангелы беспокойно и с огромным рвением разлетаются в разные стороны. Самандриэль остается на своем месте и удостаивается недовольного взгляда. Что делать теперь?       — Занимайтесь своими повседневными делами. Я сам приведу в порядок этот мир. А теперь уходи.       И Самандриэль не может не подчиниться, занимает свое любимое место в чужом Раю, на уступе округлой горы, и наблюдает за любимой душой.       А потом он исчез, как исчезал много раз до этого. И Небеса скорбно оплакивали его третью смерть, совсем отчаявшись, в который раз брошенных в полном одиночестве, без контроля. Оставшись без присмотра Отца и лучших его сынов, потеряв даже самонадеянного брата, пустившего в себя хаос падших уродливых душ. Обезглавленные, безбожные Небеса.       Выполняет он последний приказ или снова болтается в петле свободы — кто знает? Но Самандриэль не хочет спрашивать себя и кого-либо, не утруждает себя сомнениями, вновь надолго покидая отчий дом, спускаясь на Землю и с радостным теплом принимая приветливый возглас Адама.       Отец наблюдает, но не вмешивается, не отдает приказов, и каждый крылатый, лишившись последней возможности подчиняться чужой воле, ищет себе хозяина. В их касте, самой низшей, бурлят страсти, достойные Небесных созданий, а тем временем где-то выше продолжают мирно существовать иные формы жизни чистого света. Кому дарить поклоны, как не им? Так считают многие. Но Самандриэль все еще помнит завет благословенного Отче и склоняет голову перед высшим творением Господа — человеком. Его человеком, возлюбленной душой с запечатанной памятью. С этих самых пор он — его дитя и отец, не раб, но бессильный господин.       С Адамом хорошо. Он старается быть отстраненным и даже холодным, но всегда реагирует очаровательно остро на действия Самандриэля, громко смеется, когда ангел недоуменно осваивает человеческий быт. Он просит о странных вещах, и Самандриэль подчиняется, с удивлением отмечая собственное довольство. Зачем люди вообще придумали этот непонятный жест — объятья? Адам говорит, это считают знаком расположения, близости. А они давно стали более, чем близки. Глубина возникшей между ними связи поражает даже многое повидавшее и прожившее тысячи лет существо, и ангел послушно расслабляется, когда руки Адама притягивают его за плечи, откидывает голову на плечо возмужавшего, но все еще хрупкого и изящного мальчика. Они говорят на разные темы тихо и спокойно, так, будто для них не существует времени, и равномерное тиканье настенных часов становится приятным аккомпанементом, не отсчитывает секунды, минуты и часы.       Адам не принимает Рай или Ад. Для него смерть — это переставшие функционировать клетки, поломка биологических часов, обращающая тело в иные процессы. Его смерть — это окоченение и последующее разложение, это прекращение жизни с передачей ее другим, более простым созданиям. Он слишком хочет прожить полноценную и долгую жизнь, и должен был это сделать, несмотря на свое проклятье! Не жил бы, если бы не мог, Отец бы не позволил, считает Самандриэль. Он слышал от других, бывавших в его Раю, что воспоминание, явившееся его человеку — огромный яркий флаг, вещавший в который раз об обретенном на долгую вечность одиночестве. Адам слишком боится остаться наедине с собой. Опять. И Самандриэль готов сделать все, чтобы его человек прожил свой срок так, как всегда хотел, а потом… Потом, когда настанет время, защитит его душу на брошенном пустыре Небес, останется в комнате с мирно тикающей стрелкой в безмолвной надежде получить приказ.       Адам не говорит о том, что чувствует, Самандриэль оказывается не в состоянии распознать. Однажды утром, просыпаясь в теплых объятьях, его человек срывается и называет это человеческой любовью. Самандриэль пока не знает, что она представляет собой, но ему нравится.       Когда в голове звучит трубный призыв, Самандриэль сперва решает, что ему почудилось. Небеса хоровым гласом вещают о приходе новой власти. Странные даже для Райской обители, верные и бесстрастные, созданные для правления Престолы.       Самандриэль хотел бы печалиться — он научился этому. Но радость, близкая к безумию, захватывает его, окунает с головой в нужду подчиняться, исполнять приказы, служить родному дому. Он сбивчиво объясняет Адаму, срываясь на восторженные вздохи, обещает являться по первому зову, как делал ранее. Адам пока не понимает, но ему уже не нравится.       Самандриэль на время покидает свой вессель и возносится к вратам заоблачного храма, вновь возвращается, становится в стройный ряд, получает желанный приказ и бросается выполнять в ту же секунду. Он слышит требовательный призыв в своей голове, разрывается между двумя господствами, не может выбрать для себя единую власть. И продолжает заданное дело, затыкая опечаленный шепот: «Самандриэль, приди, пожалуйста». Ангелы умеют не слушать. Проведя непозволительно долгое время на территории людей, он сохранил первозданную суть — слуга Небес и безмолвный созидатель. Но человеческие чувства все равно тонко колют ангела, откуда еще взяться неясной тоскливой боли?       Райские создания шумно ликуют, и Самандриэль чувствует себя лишним на этом празднике.       Он знает, что не сможет подчиняться сразу двоим, иначе останется с пустыми руками. На мгновение в нем всплывает мраморный холод, приобретенный на долгие столетия. Он служит Небесам, не людям. Люди не достойны.       Люди — нет. Адам — достоин. Самандриэль едва не срывается на призыв, понимая, что былой брони уже не восстановить.       Единожды пав, крылатый воин никогда не отмоется от скверны. Но Престолы дают ему шанс, как и выжившему, Светоносный его побери, Кастиэлю! И они не упустят шанс очиститься хотя бы частично.       Самандриэль мысленно извиняется перед затихающим голосом Адама в своем сознании.