Конец не всегда бывает хорошим

Чонгук моется, внимательно смотря на остриё ножа, который торчал в стенке кабинки. Он понимал, что напугал Сахарка, но это всего лишь маленький порез, а альфа — мазохист, который таким образом пытался признаться в своих чувствах. Но тот совсем не так понял. Покинув душевую кабину, он надевает шорты и, сделав повязку на ране, обмотав бинтом торс, идёт к мальчишке, ведь он, действительно, таким казался. Юноша замечает, как тот, увидев альфу, вжимается сильнее во входную дверь. Гук присаживается на корточки, терпя боль в районе живота и тихонько убирает его руку с маленькой раны. Крови было немного, но, кажется, Юнги ужасно больно. — Боишься теперь меня? Тогда почему остался? Мог просто вынести все из дома, раз рылся в моих вещах и уйти. Шепчет одними губами парень и аккуратно вытирает мокрым полотенцем кровь возле раны, и, когда омега шипит, сразу дует на неё, дабы было не так больно. Да, кажется, теперь Сахарок к нему за километр не подойдёт. Омега так быстро меняется при нем. То злой на весь мир, то пытается показать себя сильным, но как только чувствует опасность, сразу трясётся. Это немного вводило альфу в ступор. Он мазью мажет рану, чуть дуя на нее, после чего заклеивает специальным большим пластырем. Чон берет руку, которая была в крови и снова вытирает мокрым полотенцем. Чонгук поднимает голову и смотрит на Малыша, выискивая в глазах ответы на свои вопросы. — Я и не думал тебе делать больно… Это признание… Можешь считать меня психом, но ты мне нравишься. Мне нравится, когда ты смущаешься, когда сопишь и разговариваешь во сне… Когда пытаешься быть сильным. Это забавно выглядит… Когда ты кричишь на меня, хотя я прекрасно понимаю, что это ты делаешь лишь из-за самозащиты. Мне нравится все в тебе, даже твоя тупая привычка скалиться… Ты часто это делаешь даже неосознанно. Я бы мог отдать тебе ключи и дать уйти, но сейчас ты тоже в опасности, поэтому потерпи меня несколько дней. Раз так я тебе противен, то займи мою комнату, я буду на диване, — Чон все это говорил в глаза омеге, который молча слушал. Что он скажет? Снова обматерит и пошлёт? Ну, это Чонгук заслужил, но его он не отпустит. А с десятого этажа, альфа не думает, что Юнги выйдет через окно. Как бы тот не любил свою жизнь, точно так не сделает. — Да пошел ты. Рычит, отпинывая в грудь альфу. Знает, что сейчас вообще стоит заткнуться или умолять выпустить, но такого издевательства гордость стерпеть не может.

Сейчас сам себе копает могилу.

— Чувства ко мне? Да какие, блять, чувства?! Признание?! То есть, шрам, который у меня останется на ключице, можно назвать признанием?! Ты хочешь, чтобы я это помнил всю свою жизнь, желая смерти ещё больше?! Спасибо, блять! Я теперь такой красавчик! — кричит, а если быть точнее, то психует и истерит из-за страха и злости. Его словно накрывает две стихии и Мин не знает, какую выбрать. — Придурок ебаный с манией величия! Забавно наблюдать за страданиями людей?! Нет… Забавнее наблюдать за страданиями, которые приносишь ты сам… Да? Да?! Считаешь себя хозяином?! Открой, блять, эту сраную дверь, я не желаю быть твоей псиной со стокгольмским синдромом! — хриплый и грубый голос местами пропадает. Видит, что парень ничего не предпринимает и сейчас Мина сразу же окутывает отчаяние. — Какая тебе разница в опасности я или нет?.. В любом случае. я желаю подохнуть… — уже обессиленно шепчет, направляясь в сторону спальни, — Я остался из-за любопытства, а твои вещи мне нахуй не сдались… Даже твои дорогие часы, лежащие на столе, меня не заинтересовали… В любом случае. спокойно продать мне их не удастся… — тихо проговаривает и скрывается за дверью спальни, закрывая ее на замок. — Я же сказал, почему я не хочу тебя отпускать. Юнги, ты такой дурак. Ладно. Иди, если так желаешь. — Чонгук, держась за живот, поднимается и открывает дверь, и, накинув толстовку, выходит из дома.

Он устал.

Альфа заебался, что все так думают о нем. Он потерял своих друзей, о какой забаве тут идёт речь? Ему уже похуй, будь, что будет, если тому так хочется сдохнуть.

Пусть.

Он не будет снова переступать через себя. На улице прохладно до боли в сломанных ребрах. Обычно, когда альфе было скучно, он часто звал друзей отдохнуть, а сейчас что делать?

Забавно.

Парень накидывает капюшон и направляется в сторону клуба, дабы отдохнуть и просто забыться в дерьмовом алкоголе. Хозяином? Будто ему сдался этот грязный мир с людьми. Таким скотом даже править противно. От такой мысли он усмехается и закуривает сигарету, выпуская клубы дыма. Это безумно расслабляет, заставляя всю хуйню уйти на дальний план. Где-то неподалёку слышны крики парня и юноша из любопытства направляется, дабы посмотреть на шоу. Паренька с блондинистыми волосами заставляют сосать, на что тот сопротивляется и получает по лицу. — Мальчики, вы потише. Убьете же его. — Чонгук, ухмыляясь, пинает мужика в живот и шипит от неприятной боли. Он берет паренька за руку и уводит, пока мужик не осознал, что происходит. Ему сейчас для полного комплекта не хватало драки. — Эй, ну не ной. Все же сейчас хорошо. — опять его тянет на «приключения» и снова он не понимает, зачем помогает мальчику. Чонгук вытирает слезы с его лица и улыбается. Тот, кажется, успокаивается и даже улыбается. — У тебя кровь. Пошли, надо остановить. — Гук идёт с ним в сторону аптеки. По пути они знакомятся. Мальчика зовут, оказывается, Чимин и ему двадцать четыре. Омега даже слишком активный для Чонгука, ведь тот не замолкал и часто спотыкался на ровном месте, из-за чего альфе приходилось его неоднократно ловить. Хотя, один раз он все же не успел. — Так значит ты хочешь сказать, что мы в одно агентство попали и нас с тобой взяли?! — от такого у омеги в глазах звёздочки появились и он загорелся сам. Чонгук кивнул. — Получается так. Завтра у нас снова прослушивание и знакомство друг с другом… Только я не смогу прийти. — альфа закуривает, но сигарету забирают и ломают. Чон усмехается и поднимает руки вверх, мол «выиграл». — Почему ты не пойдёшь? Это же такой день… — слыша нотку грусти, спрашивает тот, поправляя пластырь на руке. — Ну, я домой не могу сейчас прийти… Вся одежда там. Да и мне нужно найти место для ночлега. — зевает он и сразу хватается за бок, боль проходит адская и терпеть трудно. — Тогда переночуешь у меня, все, решено! Пошли, это в честь того, что ты меня спас. — альфа удивляется ему. Чимин яркий и улыбается даже после того, что было несколько часов назад… Похож на солнце. Согласившись, они пошли в строну дома Пака. Юнги сидит на полу, продолжая накрывать ключицу ладонью. Знает, что слишком много лишнего сказал, но уже ничего нельзя изменить, особенно, когда слышишь звук закрывающейся двери. Усмехается, ведь фактически выгнал хозяина квартиры из нее же. — Да уж… Я ещё то дерьмо… Прикрывает глаза, слегка оскалившись. Не знает, как поступить и что сделать. Поднимается и берет с кровати свою толстовку, а после натягивает ее на себя. Носом утыкается в ворот одежды и вдыхает аромат жженого сахара. — Противно… И как такое может зацепить кого-то?.. Начинает разговаривать с самим собой, заправляя постель, а после и вообще прибирает за собой по всей квартире, словно стирая следы.

Словно его здесь не было совсем.

Почему-то жалеет о том, что выбросил ту визитку с номером телефона альфы, ведь сейчас бы мог ему написать о том, что он может возвращаться, но вместо этого поступает совсем глупо. Берет листочек бумаги и ручку, собираясь написать записку, но думает слишком долго и тянет время, надеясь, что парень придет. Ничего так и не происходит. Пишет записку, где говорит о том, что убрал оружие в шкаф с одеждой, а также оставил пару баксов, за моральный ущерб. Пишет о том, что эти деньги никак не возместят потраченные нервы и испорченную душевую кабину, но это единственное, что у него было с собой. Оставляет записку в прихожей и покидает квартиру, захлопнув дверь. «Нужно на работу… Меня весь день там не было» Хоть и ночь, но Юнги идёт в агентство и через минут пятнадцать заходит в здание. Поднимается на нужный этаж и прячется в маленькой комнате, которую называет своей студией. Мыслей много и это даже хорошо, ведь лирику писать будет легче, к тому же столько приключений на задницу нашел. Все было бы хорошо, вот только эти губы, накрывающие в грязном поцелуе губы омеги, не дают покоя. «Неужели это такой вид человеческого тепла и заботы?»