on the edge

      Вы когда-нибудь наблюдали эстетику в чистом виде? Неразбавленную, концентрированную, пускающую по телу дрожь и заставляющую млеть от того, насколько это захватывает дух? Потому что Чонгук — воплощение эстетики и превосходства, Аполлон, сошедший на землю.       Его движения ленивы и выверены, нет ни капли неуверенности и страха, потому что это то, для чего он был создан, — убивать. Пальцы как будто выточены под курок: смотрятся на нём чересчур правильно, а кобура на поясе чертовски на своём месте, поэтому никто и не сомневается, что Чон Чонгук — киллер с рождения, это просто было предначертано несправедливой судьбой.       Жизнь часто не такая, какой мы хотим её видеть. Многие люди живут по принципу «жить ради того, чтобы жить», и это, по-вашему, правильно? Изо дня в день, еле сводя концы с концами, они даже не задумываются над тем, зачем это вообще надо и какой имеет смысл, если в будущем о них всё равно забудут, как о разлагающемся мусоре. Некоторые люди берут от жизни всё, а определённая доля населения испытывает жажду крови, необъяснимое желание алого у себя на руках. Маниакальная потребность, сводящая с ума. Вот только Чон в здравом уме и сходить с него не собирается. Ему просто нравится чувствовать власть над чужими жизнями и перекатывать мольбы о пощаде у себя на языке. Он никогда не разговаривает с жертвами, а если и случается такое, что он бросит пару-тройку фраз, то, значит, кратковременный собеседник действительно не такой хреновый, как человек, раз его заказали.       — О господи, зачем вам это? Уберите пистолет, давайте договоримся?! — лихорадочно лепечет одна из жертв и всхлипывает, потирая красные от слез глаза. — Прошу, не убивайте меня, я расскажу всё, что вы захотите!       Чонгук лениво присаживается на корточки, смотря в глаза тому, кто через пару секунд будет лежать на кафельном полу и истекать кровью, перекатывает языком карамельную сладость на палочке и недовольно мычит, когда видит, что его жертва не теряет надежды выбраться из этого дерьма. А больше удовольствия Чон получает, когда люди, находящиеся под дулом его пистолета, источают собой полное отчаяние и граничащее между паникой и сумасшествием чувство.       — Всё, что мне надо, я уже получил, так что позволяю тебе сказать свое последнее слово и катиться в мир иной, — говорит Чонгук уже дежурную фразу, потому что ну уж слишком часто она слетает с его языка, и направляет пистолет на мужчину, стоящего на коленях в холодном свете единственной лампы.       Как странно, наверное, чувствовать себя и Богом, и палачом одновременно? Гук уже привык, а от привычек, какими бы они ни были, нет желания отказываться. Рационалист в нем откровенно кричит, что надо бы уже завязывать с ним, потому время поджимает и с минуты на минуту прибудет личная охрана с хвостом в виде ОМОНа, но интерес и нездоровое желание поиграть с мышкой перед обедом главенствует и вызывает странную, сквозящую антарктическим холодом улыбку.       — Ты об этом пожалеешь, — шипит мужчина и, сплевывая кровь себе под колени, смотрит исподлобья на своего палача.       Две секунды — и кафельный пол заливает кровью, а Чонгук самодовольно окидывает взглядом собственную работу. Нравится. Но наслаждаться картиной нет времени, потому что у него буквально минута, чтобы уничтожить все улики, замести следы и свалить из здания, оставшись не замеченным и не убитым. Хотя не стоит недооценивать силы Чона: из него хороший и снайпер, и боец.       Он засовывает пистолет в кобуру, скрывая её под тканью толстовки, кидает перчатки в рюкзак (которые надевает, кстати, чисто ради эстетики), напяливает кепку практически до уровня глаз и стремительно покидает помещение, пропахшее запахом металла. Он проверяет смартфон и, когда на его карту приходит кругленькая сумма с шестью нулями, довольно втыкает в уши капельки наушников, мурлыча под нос песенку.

***

      — Чонгук, — начинает шепеляво Мин, закуривая сигарету прямо в кабинете, потому что он начальник, ему можно, и крутится в кресле, выпуская табачный дым в воздух, — ты не перестаёшь меня радовать.       Чон присаживается в кресло с чёрной обивкой из кожзаменителя и откидывается, потирая рукой шею. Иногда работа требует огромного терпения, хорошей концентрации и, что уж скрывать, стальных яиц, особенно когда ты практически лежишь на крыше, держа под прицелом тушу в лице местного депутата, перешедшего дорогу кое-каким важным людям, не двигаясь дожидаешься, пока эту супермегапиздатую важную сучку оставят одну.       — Первая похвала за два месяца, расту, — отвечает Чонгук в своей манере и прикрывает глаза, ловя лёгкий ветерок из приоткрытого окна своими губами. Как же чертовски приятно.       Юнги хмыкает, встаёт со своего насиженного места и умещает пятую точку на подлокотник кресла, на котором удобно устроился Чон. Тот чувствует, как совсем рядом происходит движение, но глаз всё равно не открывает, потому что знает, что это Юнги и ему ничего не угрожает. Даже когда в нос бьёт запах сухого табака, чиркает зажигалка и фильтр подносят прямо к самим губам. Чонгук принимает сигарету и затягивается; очередная привычка, от которой не хочется избавляться. Где-то на периферии маячит мысль о том, что курить — вредно, но убивать людей почему-то — нет.       — Я бы мог хвалить тебя за каждую успешно проделанную работу, но ты зажрёшься и превратишься в самодовольного ублюдка, которых у меня и так пруд пруди, — говорит Мин, одновременно выдыхая клубы дыма, и Чон медленно открывает глаза, фокусируя взгляд на лице друга.       — Лол, ладно.       Юнги раздражённо фыркает и хмурит брови.       — Что, блядь, за «лол»? Ты можешь нормально разговаривать?       Чонгук закатывает глаза, и ему, почему-то, опять хочется играть. Но только на нервах.       — Фифти-фифти. — Ехидная улыбка расползается по лицу Чона, и он буквально замечает шкалу, по которой можно определить, насколько раздражён Мин Юнги. И сейчас отметка на этой шкале достигает примерно шести из десяти.

***

      Чонгук идёт по аллее, шаркая грубой подошвой армейских ботинок, и прожёвывает кусочек гамбургера; его желудок не принимал пищу последние дня три, когда он, выслеживая свою цель, не мог отвлечься даже на еду. У него скоро будет банальное недоедание, если всё пойдёт своим чередом, но парня это мало пугает и волнует. Для киллера, а тем более профессионального, работа должна быть превыше всего.       Телефон в заднем кармане джинс коротко, но ощутимо вибрирует, и Чон пару секунд раздумывает над тем, прочесть сообщение сейчас или дома. Он выбирает второе и медленно ползёт в сторону своего дома, наслаждаясь атмосферой городской суеты. Потому что Чонгуку нравится суета, нравится хаос, нравятся бури, ураганы, штормы — нравится всё, что разрушает и приносит беспокойство. Потому что его характер такой же взбалмошный и взрывной, подвластный разрушить хрупкий мир, держащийся на иллюзии благополучия и счастья. Ох, как же хочется эту иллюзию растоптать подошвой собственного ботинка…       Эта жизнь несправедлива, и Чон готов соглашаться с любой книгой по философии, что это действительно так. Люди не должны распоряжаться жизнями других людей, не должны прелюбодействовать и далее по списку заповедей. Но Чонгук не верит в Бога, поэтому, соответственно, чтить заповеди не обязательно, тем более с его-то профессией.       Ботинки стремительно летят на пол, куртка небрежно накинута на вешалку, а пистолет, без которого ощущение безопасности пропадает, уже покоится на диване рядом с хозяином. Чон своевременно вспоминает о сообщении за пивом, открывает диалог и замирает, останавливая горлышко бутылки у самих губ, потому что на этот раз в его работе хоть какие-то разнообразие и интерес.       Yoongi-hyung: Ким Тэхён → Втереться в доверие → Выкрасть информацию → Убить       Yoongi-hyung: Берёшься?       Чонгук улыбается уголками губ, предвкушая скорую авантюру, и не раздумывая печатает «Берусь».       Yoongi-hyung: Завтра жду на месте. Проведу короткий экскурс в «весёлую» жизнь нашего счастливчика.       «Извольте меня простить, — думает Чонгук, разговаривая с представленным Ким Тэхёном, его воображаемым образом, — но ваша жизнь отныне в моих руках».       Интересно, каково это, быть и Богом, и палачом?       Привычно.