Чудовище.

Ступая больными ногами по утреннему полю, я вдруг услышал знакомый голос, полный счастья и волнения. Альфред в последнюю очередь стал искать меня возле леса, перед этим он обежал весь город с группой друзей, но не найдя, оставил караулить остальных в разных районах, и побежал осматривать деревья, свои пропустили его через блокпост. Теперь я заметил, что он был небрит, а кое-где на его теле выступали страшнейшие гематомы. Мы на перебой спрашивали друг друга кто и где пропадал. Я сказал ему тогда, что он выглядит старше лет на тридцать, в плохом значении этих слов. А он ответил тем же, сказав, что я словно из могилы вылез. И оба мы согласились словами «можно сказать, что так и было». Он поведал мне, что из-за того, что он подстрелил принца оленёнка, его начали подозревать не то в измене, не то в распространении информации о тайном взятии чудовища (которого, что прискорбно, отправили на опыты, как и говорили солдаты). Под всеми допросами Альфред так и не понял в чём именно его заподозрили, а когда поймавшие его осознали, что ошибочно приняли Альфреда за подлеца, то хотели избавиться от него, но начальство вынудило отпустить побитого невиновного с некоторой символичной компенсацией, которую мы в этот же день и пропили всей дружной толпой. Домой он не спешил однако, ведь его тело было в настолько ужасном состоянии, что его бедная мать и от радости, и от горя на месте потеряла бы голову. Он хотел остаться у меня, и я не отказал первым делом, но затем у меня самого появились некоторые проблемы. Изначально мне угрожали солдатским судом, затем церковным, и ни в том, ни в другом случае я бы не вышел целым, ведь суд этот означал прилюдное избиение и клеймо позора на всю оставшуюся жизнь. На меня донесли, как на изменника, и я уже не спас бы своей шкуры, если бы не всеобщее голосование, на котором меня признали невменяемым. И тогда уже наказывали совершенно других людей: тех, кто допускал меня до заданий, вылазок и оружия. Так я избежал наказания, которое в моём состоянии обратилось бы в настоящую казнь. Я долгое время болел, лёжа в жёлтой лечебнице, ведь даже Альфред стал обходить меня стороной, но затем всё же он разобрался в ситуации и вновь приобрёл веру в меня. Сначала из моих дневников, а потом из моих рассказов. Правильным ли было то, что он забрал меня из общего дурдома «под своё крыло» в качестве моего опекуна, сказать сложно. За три летних месяца, упечённый в четырёх стенах в общей комнате с пятидесятью двумя людьми, которые воистину утратили рассудок, я иссяк и ослаб и телом, и разумом, но, оказавшись дома, наконец пошёл на поправку. К службе меня более не допускали, да и работник никому не нужен был с повёрнутыми мозгами и дурной славой, поэтому я всё же опустился до того, что стал писать сказки содержания неправдивого, но лишь для того, чтобы попытаться заработать некие копейки, чтобы помочь Альфреду с хозяйством и моим содержанием. Матушка его охладела ко мне сразу же, как только поползли всевозможные слухи о моей скверной личности. Я много глядел в сторону леса, ведь где-то там я оставил свою человечность, по которой так страдала моя душа. Я не мог причислить себя к простым людям отныне, ведь имел иные соображения, я не был сумасшедшим, ведь я рассуждал трезво и здраво (так думает любой психопат), и даже после всего пережитого я редко мучился кошмарами и не страдал припадками, которые были у всех, кто имел честь встретиться с настоящим чудовищем. Единственным мостом в мир людей оставался Альфред, который бы бросил меня, если бы его тогда не задержали и не привлекли бы к ответственности ни за что. С этого дня он разочаровался и сильно усомнился в том, чему его учили всю жизнь, по этой причине он был на моей стороне. Расписывая дрянные сказки, которые публиковались от имени Альфреда или под псевдонимом, я параллельно работал над романом, который обязательно обойдёт цензуру, но вселит в читателя смешанные чувства. И кто уж здесь чудовище, а кто человек – судить ему. И судить кто имел право поступать плохо или хорошо, кро прав и кто виноват, опять же, не мне. И пусть всякий, кто прочтёт эту историю задумается и вынесет для себя личные выводы...» *** – Ты меня не слушаешь? – Я перестала слушать ещё на моменте, когда солдаты побежали. Это конечный результат? Элизабет хлопала мощным хвостом по воде, показывая свою незаинтересованность. Где-то в деревьях послышался смех Альфреда, который выиграл спор у Мэттью о том, что девице вновь не понравится концовка. – Мне надоело переписывать, я уже отдал это в издательство, и им всё понравилось. – Я опять умираю! – разозлилась Элизабет. – А кто? – взбунтовался Хенрик. – Я что ли должен умереть в рассказе «основанном на реальных событиях»? Раздражённая девица стала обливать его водой, от чего тот зашипел и отбежал от воды, порицая её всячески. – Напомни, почему там вообще нужны смерти? – обратился старший из принцев к Альфреду. – Цензура не пропустит иначе. Он на самом деле имена в истории заменил. Забавно, кстати, что с таким монологом в конце ему не прилетело по лбу. – Альфред закинул в рот кусок чего-то съестного и заговорил невнятно, ещё и пытаясь перекричать ругань Элизабет и Хенрика. – А они там сквозь пальцы смотрят. Главное, что чудовище умирает. Мэттью промолчал на это. История не закончилась плохо и не началась хорошо. Все события были реальны, но искажены, дабы влиять существом своим на мозг и души человека и чудовища, и чтобы позволить ей выйти в свет. Считайте, что у героев получилось наладить мир без жертв, но что произошло на деле узнать не представится возможным. Иначе не пропустит цензура.