Чудовище.

В полудрёме меня не покидало ощущение, что за мной кто-то пристально следит. Утопая глубже во сне, мне казалось, что это на меня смотрит всё живое, что есть в этом мире: люди, животные, чудовища... Нет сомнений, что это вызывало у меня тревогу и мелкие судороги на лице, во время одной из которых дёрнулись мои веки, и мне пришлось увидеть перед собой Элизабет. Да, она смотрела на меня, пялилась, словно проклиная меня за совершённые грехи. От страха, что она прочтёт меня, как чистый лист, я закрыл глаза в это же мгновение, но теперь дикая неизвестность пропала. Оставалась только Элизабет, так жадно вцепившаяся в меня своим дурным взглядом, и зловещее непонимание происходящего. Я ждал, когда она перестанет делать это, несколько раз открывал глаза, чтобы снова с бешеной скоростью закрыть их, и понять, что она никак не останавливается. Когда я не вынес более этой пытки, я посмотрел на неё и спросил, всё ли нормально, а она, выждав мгновение, отмерла и сказала, что я ей мешаю считать мои веснушки. После этого её глаза перестали казаться мне такими дикими, и я расслабился, остывая быстро, как ошпаренный кипятком булыжник. Хотя сердце, отягощённое жутким сном и не самым приятным пробуждением, колотилось как бешеное. – Сколько уже насчитала? – я слабо улыбнулся ей, с доверием закрывая глаза. Она ещё пошевелила влажными губами так, что я слышал это, и только после смогла ответить. – Семь раз по двенадцать. – гордо ответила она. Я обратил внимание на то, что она загибает пальцы каждый раз, как минует очередное «двенадцать». Её слова вызвали у меня усмешку. – Почему ты не считаешь по десять? – Я только до двенадцати умею. – пробурчала она смущённо, а потом и вовсе отстранилась от своего занятия, когда поняла, что ляпнула совсем не то, что следовало. Без всякой нежности и так, что остался розовый след, она ударила меня по плечу, возбранившись, что я сбил её. Это меня смешило только сильнее, а ей стало обидно, наверное, потому она в силу своей мимики надула губы и перестала отвечать на мои шутки. Посмеиваясь, я проследовал к воде, чтобы умыться, и всё это время хорошее настроение не покидало меня. После утренних процедур я шёл к книжной полке, на ходу вытираясь ночной рубахой. Я выудил из общих рядов книг в переплётах из телячьей кожи небрежную стопку мятых листов и уселся разбирать их, иногда с улыбкой поглядывая в сторону Элизабет. Я надеялся, что она спала хорошо этой ночью и не просыпалась. По крайней мере, я спал, как пришибленный, и на утро чувствовал себя замечательно в кои-то веки. Я думал, что сейчас было бы самое время написать нечто спокойное и милое, вырванное из последовательности действий сюжета, то есть не с самого начала, а выписать рандомный кусок из головы, пока она ещё свежа. Я знал, что стоило бы закрыть дверь на все замки и окна не открывать с той лишь целью, чтобы прикинуться невидимкой. Даже если кто-то придёт с дурной вестью, я просто не подойду и не открою, никуда не пойду сам и не поведу туда Элизабет от греха подальше. Это ведь был её последний день здесь. Со мной. Мне стоило бы расспросить её о чём-то, что могло меня интересовать по поводу романа, но, казалось, я высосал из неё всё, что мог. Я не хотел оставлять это таким образом, словно я использовал её, и теперь она не нужна мне больше. Не из одного лишь человеческого приличия возникало это желание. Однако ни один дельный вопрос не посещал мою голову. Я часто обращал на неё внимание: она занимала себя всем, что видела перед собой, и то, что могло подвернуться под руку, незамедлительно оказывалось в центре всей её занятости: и книжки, и мебель, и одежда, а особенно часто она тискала кота, чем тот не особо был доволен. Всё это нагоняло на меня томную уютную лень, я гнал от себя плохие мысли обо всём произошедшем, она тоже делала вид, словно ничего не было, и я был ей за это чрезмерно благодарен. Я думал, что успею настрадаться по всему, что было, но сейчас мне стоило ценить момент, когда я даже не в силах сделать и сказать что-либо ей, но я был рад, что она вот так бесцельно находилась здесь, словно в гостях. Но даже это обязано было разрушиться. – Знаешь, завтра ведь последний день... – начала она, словно издалека. – Может, я покоплю силы и мы выйдем поиграть, когда Мартин и Гензель вернутся из школы... Мартин и Гензель были частыми заводилами в дворовых игрищах. Эти двое были так важны, потому что у них особенно хорошо проявлялись лидерские качества и любая игра без них превращалась в драку и балаган. – Завтра? – перебил я её и своим удивлением вызвал у неё ступор. Если бы она могла что-то ощущать, она, наверное приятно смутилась бы от того, что я не знал счёту дням. Но дело было совсем в другом. – Разве не сегодня? Элизабет нахмурила брови, словно я снова пытался подшутить над её неумением считать. Она уверенно подтвердила свои слова о том, что последний день завтра. Наверное, я слишком резко окунулся в реальность, потому что я вскочил с пола, тут же запнувшись об него, полетел к полке. Я судорожно искал маленькую книжечку, страшась узнать правду. Я понял, что она сбилась со счёта в тот день, когда я подлил ей снотворного, но я не хотел в это верить. Маленькая, чёрная, в кожаном переплёте терялась среди огромных разноцветных книг. Она буквально случайно подлезла мне под руку, и прежде чем я открыл её на нужной дате, я порвал несколько других страниц. Я так и осел на пол. У Элизабет дни шли на день позже из-за того, что я сказал ей тем днём, а точнее в полусне объявил, что да, она спала не день, а несколько часов. Я принялся расчёсывать себе шею и челюсть до розовых пятен, чтобы прийти в себя. Нет, это ведь было не так сложно сознаться во всём и сразу, но простила ли бы Элизабет? Очередная ложь сковывала все мои решения. Я бы мог сказать ей, что она мне больше не нужна, но я бы солгал, я бы не простил себя, я бы мог оскорбить её этим. И что бы я тогда получил? Я так не хотел портить отношения, но то было неизбежно в любом случае. Она и так слишком долго терпела и прощала за то, что я втягивал её в ужасные ситуации. Сказать правду было бы настоящим самоубийством. Оглядываясь назад, я понимал, что стоило выбрать одно из зол, чтобы не доводить до возгорания. Я так разнервничался, что уронил несколько книг, пихая между ними дневник, а пытаясь ставить их на место, уронил только больше. И так бы продолжалось, если бы в мои бешенные схватки с самим собой не вмешалась Элизабет. Я смотрел, как она спокойно прибирает всё, как было, и не верил своим глазам. Кого я посмел обмануть? – Ты знаешь, мне нужно идти... – но я сам не знал куда я должен отправиться, я не находил покоя, когда видел её перед собой. А ещё ко мне вернулось эгоистичное осознание того, что она не человек вовсе, что она уже давно мертва и того, вероятно, заслуживает. Мне вновь стало противно каждое её касание, я не мог находиться рядом, я разодрал себе шею в кровь и не почувствовал сразу, насколько это было больно. Я шарахался от неё, всем своим существом ненавидя то, что она замечает мою нервозность. Она не просила объяснений, просто предупредила, что в любом случае останется здесь. Я бы не взял её всё равно. Я ломал пальцы, представляя, что хрустят не мои суставы, а её, и уже винил себя в этом. А стоило подумать, что из-за всего этого она погибнет в очередной раз... Ведь не мне говорить о том, насколько это страшно – умирать. Я считал, что могу всё решить, просто уйдя подальше и успокоившись. Я не позаботился о том, чем она будет заниматься одна, честное слово, мне было словно не до этого, я хотел, чтобы она не появлялась в моей жизни. Я выбежал, вырвался на улицу, но не почувствовал ни капли облегчения. Наверняка, после дождя было сыро, но мне было не до пейзажей и не до того, чтобы обходить лужи. Меня душила совесть, и я истекал потом, и неважно, что поводов погодных для того не было. Я чувствовал, как забываю дышать, или от испуга, что задохнусь, вдыхал слишком много, но тело будто бы не чувствовало воздуха, он словно проходил насквозь. Я вроде и жил, но не дышал, вроде того, как было у Элизабет. И редкий человек, встретившийся на моём пути, не пугался меня, трясущегося, бьющегося в неистовых чувствах. Уж лучше ничего не чувствовать. Возможно, я терял голову, потому что я не понимал, как я, вбежав в начало улицы, резко оказывался в её конце. Я не знал куда идти и где мне спрятаться. И вдруг все невзгоды снова обрушились на меня невидимой скалой, и некому мне было рассказать о своём позоре, чтобы человек понял и утешил меня. Ноги привели меня к церкви, но я, завидев храм прямо перед собой в ужасной близости и то, как доселе невысокая колокольня выросла до неба в моём больном видении, упал на землю, и пополз от неё спиной вперёд. Я следил, удаляясь, как безбожно растёт эта самая колокольня над моей головой. Я словно на себе ощущал то, как резь этой башенки врезается в солнце, поглощая его за своей спиной. Да, то Бог меня наказывал, и я сбежал оттуда, пробегая через ручеёк, где в бережок врастали старые детские башмачки. Я понял, что бегу домой, но вдруг потерялся в родных закоулках, и я становился меньше, а сушеная трава на крышах делалась недосягаемой и мешалась с облаками. Тут я припёр самого себя к некой стене, врезаясь до хруста в лёгких в неё спиной, я сполз вниз и схватился за голову. Мне слёзы казались горячее огня, я будто бы выплакивал глаза вместе с тем жарким горем, что скопилось во мне, и то было бы облегчением для меня, ведь более я не видел бы то создание в своих отражениях, как же оно тогда было мне противно и ненавистно. Я никого не мог возненавидеть так сильно, как себя тогда. Я слишком часто говорил, что где-то не было моей вины, даже когда знал, что виноват только я один, и поэтому я перестал верить в свои самовнушения. Тогда я мог винить только себя, потому что Элизабет могла умереть по окончанию дня и все грехи всё равно с неё спадут. Я слышал, как неконтролируемо капают во влажную пыль натоптанной тропинки слюна и носовая слизь, но остановить я их не смел и добивал свои глаза тем, что жмурил веки до цветных мушек перед взором. Я боялся выйти из переулка, потому что считал, что увижу отсюда церковь, или она вырастет прямо тут, где её быть не должно. Я напрягся всем своим нутром так, как только хватало сил, и только тогда пришло послабление моему разуму. Я понял, что лизал и кусал губы крайне часто, потому что делать это в очередной раз мне было больно, и я вспоминал об этом каждый раз. Меня трясло и бросало в жар, но я пытался думать последними остатками спокойного разума. Я сидел и пялился в стену, потому что по сторонам было страшно смотреть. Что я опять мог увидеть? Ничего хорошего, уж точно. Я знал, что прошло несколько часов, потому что солнце сменило своё положение, а я так и остался там немой и ослепший от собственного отчаяния. Я думал, как было бы замечательно, если бы пришёл Альфред и сделал бы всё за меня. Он любил вмешиваться в дела, и он уж точно не причинил бы вреда Элизабет, если бы я попросил его. Я страшно хотел спать, но этого нельзя было допустить, хотя и сил на то, чтобы встать и снова бесцельно пойти не было совсем. Мне стало до ужаса интересно: смогла бы Элизабет привязаться ко мне, если бы могла чувствовать хоть что-то. И мне стоило спросить это у неё. После такой нервотрёпки я хотел лишь сдаться ей, и пусть она меня засудит. Пусть бы она обиделась, пусть бы возненавидела меня и исчезла бы навсегда из моей жизни, но я был бы чист перед ней и перед Богом. Я должен был сознаться, я был готов пойти на это, поэтому я встал и поволок своё тело туда. Куда? Я сразу вышел не туда, но почему-то меня это не смутило. Мне было всё равно, я шёл на исповедь, на казнь, а перед судным днём пленники всегда спят. Вот и я как будто спал. Я понял, что потеряю теперь и Элизабет. Я знал, что она не была мне даже другом, как Альфред, но она единственная, кто был со мной в эти тяжёлые дни, я должен был уважать её хоть немного. Да, она чудовище, да, мёртвая, может, она утопила кучу людей, может, она утопит меня или мою семью, если таковой суждено будет существовать. Меня не останавливали эти мысли. Я хотел, чтобы выжила она, поэтому через силу шёл, хотя больше хотелось упасть и умереть на месте. И я бы сделал всё это, если бы из какого-то мелкого дневного трактира не услышал вопль Хантера. Я обернулся, не веря своим ушам. Может, то судьба, то ведьма подбросила мне знак. Этот человек предполагал верно, или же знал обо всём в подробностях (мне не суждено было узнать), но он не осудил меня в открытую, не сдал меня. Пусть он считает меня душевно больным, пусть. Наверное, ему я должен был рассказать всё, он, наверняка, был последней надеждой в том, чтобы сохранить Элизабет во всех смыслах. Я ввалился в этот кабак, и здесь, в отличие от других, воняло не рвотой и перегаром, а горьким табаком. И в воздухе витала дурманящая дымка, такая лёгкая, но на моём теле она ощущалась дополнительными оковами, ибо я даже не видел куда иду. Он, как всегда, заметил меня быстрее, чем я его. Как обычно подвыпивший, но, по всей видимости, он только приступил за своё любимое пойло. Я подошёл к нему, зеленея от нехватки свежего воздуха, поэтому он без лишних слов вылез из-за карточного стола, схватил меня за рукав и буквально вышвырнул оттуда. И если бы он не понял сразу, что я упаду, и не подхватил бы меня, я бы, несомненно повалился в грязь. Ему пришлось держать меня за шкварник, чтобы я хоть сколько-то стоял на ногах, опираясь на него. Я был в здравом уме уже, но тело моё горело и отказывалось слушаться. – Дело такое, – я начал хрипеть, словно одной только дымкой я выкурил семь или восемь сигарет за раз. – Мне совет нужен. Очень нужен! – я думал в этот момент не стоит ли упасть ему в ноги для того, чтобы разжалобить его. – Я Элизабет обманул. – Да очнись ты. – он ударил меня в грудь так, что я почувствовал, как лёгкие готовы вылететь у меня изо рта, однако это помогло мне встать и отшатнуться от него. – Околдовала она тебя! Русалки так делают. – Нет, нет, ты... Вы послушайте... Я правда поступил плохо с ней. Он снова ударил меня в грудь, уже намеренно. Я со всеми остатками сил потянул воздух в своё горло, но он тут же выбил его без остатка очередным ударом. Я знал, что начинал задыхаться, повернулся к нему спиной, попытался вдохнуть снова, но кровавый сгусток заклокотал у меня в горле. Я отхаркнул и только после начал вдыхать, по ощущениям, лезвия и иглы, которые резали меня изнутри со страшной болью. Я попытался сказать ещё что-то, но получалось невнятное бурление. Даже то небольшое количество крови склеило мне рот и облепило зубы, оставляя на языке вкус гвоздей. Пока что он перестал меня бить, и я давился воздухом через дикую резь изнутри с такой жадностью, что грудь моя сулила разорваться от того. Он плевался, называл меня психом и явно порывался ударить меня ещё раз. Наверное, он хотел кричать, но только цедил через зубы ругательства, до сих пор жалея меня, как невменяемого. – Вышло так, – оказалось, что я охрип, поэтому какие-то слишком острые фразы драли мне глотку на пару с выходящим воздухом. – Что сегодня она может погибнуть из-за меня, но она не знает этого. – я говорил с сильной отдышкой. Я вообще не был уверен, что после всего должен был оправдываться перед ним, но тогда бы он меня уже не отпустил. – Я в этом виноват. – Очнись! – я знал, что он ударит меня, и когда он замахнулся, я ушёл в сторону, запинаясь о собственные ноги. – Она ведь тебе это навязывает. – Я всё записывал! У меня есть всё... Каждый день. В книжечке. На полке. Я... у меня всё... Понимаете, я веду дневник, я всё писал, когда она спала. Она много спала... – мысли ускользали от меня особенно легко под гневным взглядом пьяницы. Я искренне не верил в то, что она могла околдовать меня. По крайней мере, она бы хоть как-то это использовала, но судьба складывалась так, что мы страдали одинаково, только она этого не понимала. По крайней мере после этих слов Хантер вышел из стойки, опустил готовность наброситься на меня и задумался. Я хватался за грудки своей одежды, дыша, как загнанная старая псина, и никак не мог отплеваться от вкуса крови во рту. Он повторил мои слова, переспрашивая о том, правда ли она спала очень много и уверен ли я в том, что я действительно поступил плохо. Я воспроизвёл ему всё то, о чём думал ранее. О том, что мы оба хлебнули горя и никакой выгоды мы не получили, а тем более она. Я исповедовался вместо неё. Он снова задумался. – Мальчик, мне жаль, но ты действительно околдован. – Я не знаю. – мой голос дрожал. – Что мне делать? – Тебе? – он наигранно засмеялся и развернулся ко мне спиной. – С тебя уже достаточно, выродок. Но он не вернулся в туманный трактир, он пошёл в сторону главной площади. Да, он сказал, что я могу идти, но что он вообще собирался делать, он долго не говорил мне. Только когда мы вышли в людное место, он заставил меня вытереть кровавый рот, и, когда мы оказались в толпе свидетелей (а он, видимо, считал, что узнав его цель я попробую убить его в переулках), он сообщил, что соберёт экстренный отряд в поход на Русалье озеро. Всё нутро моё сжималось в узел, и я понимал, но не хотел признавать факта. Я спросил, чего ради он это делает. – Твоя Элизабет должна умереть. Если она вернётся, то весь лес узнает, что "люди" (да, он имел ввиду одного меня) натворили. – он шел солдатским шагом, и хоть его ноги были короче моих, я делал два, а то и три шага, когда он покрывал то же расстояние одним. Я снова не успевал за тем, насколько быстро развиваются события. Ему нужно отписать приказ и всё. Всё, что могло пойти не так, не пошло, а полетело. Я совершил уже слишком много ошибок и теперь оставалось одно – предупредить Элизабет. Есть шанс, что мы успеем до прихода отрядов. Если я помогу ей залечь на дно в буквальном смысле и предупрежу остальных русалок, меня расстреляют на месте. Но я не ждал иной участи. Я не остановил бы его, поэтому я развернулся и побежал так резко, что сначала по инерции моё тело пошло вниз, и мне пришлось подставить руку, чтобы не упасть и оттолкнуться от земли, стремглав устремившись вперёд. И я бежал изо всех сил, я достаточно проследовал за Хантером, и мы ушли далеко от дома. Мне всё время казалось, что я бегу медленно, хотя я нёсся стрелой, чувствуя, как в лёгких моих скребутся кошкины когти, я пытался ускориться, и от этого кровь в горле заклокотала с новой силой. Но я добежал, не жалея себя, дрожащими руками я с минуту пытался открыть дверь, уже вбегая в дом, я кричал её имя, но... На полу лежали разные книги, разных авторов, с разным содержанием. Мои сочинения лежали не на месте, но аккуратно, видимо она по ошибке взяла их, но без спросу решила не читать. Наверняка, после моего ухода она занималась тем, что доставала разные книги и выуживала из них информацию поинтереснее, но когда дело дошло до неизвестной ей маленькой книжечки в кожанном переплёте... Я опёрся на подоконник открытого окна. Так она и сбежала, узнав всю сухую правду из моего дневника. Эту мелкую книжку я разорвал в клочья, успев в гневном порыве пробежаться грязными сапогами по тем сборникам, что валялись на полу, и не было ни капли жалости к этому старому хламу. Я ненавидел эти книги, в них писалась явная ложь. Её читала, терпела лесная тварь, но мою рукопись ей переварить не удалось, уж слишком горькой желчью исходился я, расписывая свои сокровенные мысли. И тогда я взял все свои листы, все свои книжки в ветхих переплётах, отложил их в сторону, а остальной книжный шкаф я опрокинул на пол с неожиданной для меня самого силой, которая вдруг разлилась буйным холодом по моему телу и снова покинула меня, как и прежде. Я дышал тяжело и уже не замечал той боли в лёгких, хотя грудь болела как никогда прежде. Я просто хотел узнать почему всё это происходило со мной. Почему, желая мира, я получил только ещё больший раздор. Почему благими намерениями я любезно вымостил себе дорогу в Ад. Если Элизабет действительно расскажет об этом остальному лесу, то войны не миновать. А я рвал страницы, резал пальцы бумагой, но рвал, пока весь пол не оказался устилан этой гадостью, которую пишут авторы, даже не видевшие чудовищ в лицо. Я мял и выбрасывал чужой труд подобно хламу, и пусть того никто не видел, я устроил страшнейший бунт в истории человечества. И пусть тот бунт происходил внутри одного меня. Я пытался победить себя и всю ту чернь, что навязывало мне общество. Я пострадал из-за этого, и пострадала Элизабет, но я упрямо не хотел мириться с тем, что война между нами должна существовать, я не хотел верить в то, что сам могу убить Элизабет или ей подобных. Я не мог сделать этого, даже если бы меня припёрли к стенке. И пусть после всего этого я буду сумасшедшим, пускай так. Добро, как и сумасшествие, никогда не побеждает в реальной жизни, и то, что звали сказками, ими не было. То были всего лишь бредни, основанные на шаблонных воинах. Я прижимал рваные листы к груди и жалел, что знаю их содержание. Из-за этого мне казалось, что голова моя набита дерьмом, таким ужасным и нестерпимым, но его мы привыкли называть правдой. Я тянул свои волосы, считал до десяти и даже семь раз до двенадцати, но всё было бестолку. Я не мог затушить пожарище внутри себя. Быть может, водное создание могло сделать это. Оставив дверь открытой, из-за чего куча бумаг вылетела на улицу за мной, как ураган из выпавших перьев, я бросил это и снова стремглав побежал в центр. Я хотел упасть им в ноги, умолять. Но я знал, что это было бесполезно. Ни на минуту меня не покидала мысль о том, что всё происходит по моей вине. Хотя я не мог в тот момент определить точно, когда я поступал не по совести, с целью навредить или что-то испортить. Возможно, были высокомерные мысли превосходства во время всех тех поворотов, которые могли послужить причиной происходящему, но я ими ни разу не гордился. Наверное, я слишком много оправдываю себя сейчас, чтобы не жить с этим грузом, но в тот момент я винил себя во всём, и даже в том, в чём участия не принимал. Я чувствовал, как меня покидает вся уверенность в своих силах, но в том, что я погибну после всего содеянного, я был более, чем уверен. И смел предполагать, что заслуживаю этого. Тереяясь в догадках, где же свернул не туда, я просил прощения у Бога, вероятно его я предал, и он наказывал меня тем, что Элизабет да и всё Русалье озеро могло погибнуть. Лучше бы я ненавидел её дальше и не менял своего мнения, идя упрямо против мировой системы, но было уже слишком поздно. Я нагнал отряд уже ближе к лесу. Сначала меня толкнули в хватку солдат, стоявших у блокпоста, но я вырвался слишком быстро и последовал за другими, оставляя новеньких ребят в абсолютном шоке, но они по долгу своему покидать караульное место не могли. Дышать нормально я уже почти не мог, поэтому вдохи мои сопровождались гортанными взвуками, которые я просто не контролировал. Я плёлся в конце отряда, не в силах их обогнать, но постоянно тормошил и цеплялся за тех, кто шел сзади, поэтому они постоянно менялись. Их было около пятнадцати человек, считая самого Хантера. Видимо, он смог убедить капитана в том, что ситуацию решать стоит грубой, но малой силой. Отряд уверенно шёл вперёд, а я передвигался только за счёт замыкающего, хватаясь за его одежду. Неизвестно, как мы преодалели сырое гиблое поле, но было это тяжело, потому что оно было буквально заболочено после долждя; до середины трупного болота меня толкали назад, а после тянули на себя, чтобы я ненароком не потоп. Я мешал передвигаться им среди деревьев. Наверняка, они считали меня обузой и привлечением лишнего внимания, но я продолжал говорить даже после того, как мы пересекли границу с лесом. На меня часто шипели, велели заткнуться и вернуться назад. И, наверняка, они бы послали кого-то из группы отвести меня домой, если бы каждый человек не был на вес золота. Я слушался команд, но не долго, и я чувствовал, что унижался, прося их остановиться, но я был не в себе от горечи, переполнявшей меня тогда. По мере подступления меня мутило всё сильнее, я опирался на всё подряд через каждые два метра от того, что у меня темнело в глазах, но я понимал: потеряю сознание – я погиб. Все погибли, как и человеческая мораль. Я ощущал себя творцом общего будущего. Но я стал забывать, чего я хотел от них, мой язык заплетался, болел от однообразных слов, которые я повторял, словно иных не знал. И когда стало веять озёрным духом, я окончательно сошёл с ума и бросился вперёд, перед Хантером. Я упал перед ним на колени, в мольбе сжал ладони, сплёл пальцы. Я задыхался, но добился своего. Одним своим видом я сбил их столку, но теперь я задаюсь вопросом, как они не пустили мне стрелу в лоб без суда и следствия. – Я знаю её, – шептал я сипло, как помешанный фанатик. – Я смогу договориться. Ведь если вы перебьёте всё озеро, это всё равно привлечёт внимание. На моё тогдашнее облегчение, они согласились с моими словами, но сейчас я понимаю, что они играли с моим одурманенным сознанием. Я не был сумасшедшим, каждый сумасшедший бы сказал так, но я был точно уверен... Я буквально шёл на верную смерть, потому что я уже был косвенным предателем. Они считали, что моя добродетельность довела меня до такого состояния, и продолжали насмехаться надо мной. Я знал, что в лучшем случае меня признают изгнанником, а в худшем сожгут, как ту девочку, только меня не напоят до полусмерти, а заставят умирать в страшнейших телесных муках, которые, по их мнению, я заслужил. И я пошёл к тому несчастному мостику, видавшему виды, и сел ближе к краю. Я был в центре этой сцены, и если какой-нибудь монстр проходил бы мимо, он заметил бы меня сразу. Всё плыло в моих глазах; я смотрел туда, где по чёткой линии вода сходится с лесной каёмочкой, а она с небом, и озеро общей картинкой опрокидывалось на бок и возвращалась на место снова и снова, мучая меня этим ложным видением до тошноты. Я думал, стоит ли позвать её, но было бы глупо вот так привлекать внимание к себе, но я попробовал, и голос подвёл меня. Я сидел, а за спиной у меня были солдаты, прячущиеся за кустами и деревьями, и мне казалось, что вершится страшный суд, и судья тут Бог, который давно перестал поддерживать меня. Я знал, что испытывал терпение, что тянул время, и ребятам в засаде тоже начало так казаться, пока русалка не выплыла самолично. Но то была другая, не Элизабет и не близко, хотя казалась мне красивой за плотным занавесом тупой слепоты. Она оглядела меня и округу и уплыла обратно, я даже не решился говорить ей что-либо, ибо не знал, как она относится ко мне. Волосы Элизабет, ещё полные воздуха, хоть и покрытые жиром, всплыли первыми, прежде, чем показалось её лицо. Мне стало очень больно видеть её. Она была ещё синее прежнего, холодом от неё веяло за версту, и я говорю не только о теле. Но теперь к ней вернулись чувства, и всё, буквально всё было написано на её лице. Она жгла меня ледяным взглядом, как оставляют фиолетовые ожоги снег и лёд, и я не смог долго смотреть ей в глаза. Я думал, что мне нужно сказать так много, но когда я увидел её в этом образе, я ощутил животный страх, и то был не страх перед тем, кому я испортил мнение о себе, то было большее, то шло изнутри и виной всему было её лицо, красивое, но полное ненависти и скорби о том, что она вообще знает меня. Я знал, о чём она думала. Я видел это. Я ощущал это на собственных костях. Я попытался думать о том, что лишь хотел сделать лучше, и это придало мне немного сил - воздушная пробка вышла из моего горла, и я снова обратился к её лицу, но зажался, как только посмел поднять глаза. У меня не было сил говорить, но все ждали: отряд, русалка. И я ждал, когда я уже заговорю. – Явился сюда один. – как бы оценила Элизабет. Я не стал ей сообщать об обратном. С её стороны было героизмом, моим спасением начать разговор. – Так вот, уходи. – Элизабет, – выдохнул я это сквозь сомкнутые зубы, желая ей намекнуть, что я вовсе не один. Но она меня перебила и напомнила, чтобы я шёл домой. – Я хочу тебе объяснить, я не хотел поступать так. – Как? – визгливо выкрикнула она. Элизабет впервые злилась на моих глазах, я будто знал её вечность, а не пару недель, и удивился этому так сильно. По крайней мере внутренний страх ушёл, ибо она смотрела куда угодно, но не на меня. – Какой же я была дурой! – тут я попытался вставить своё слово о том, чтобы она не звала себя так, но она велела мне заткнуться. Русалка стала заикаться. – Конечно, я ведь не могла представить, что ты можешь предать меня, я просто... – она запнулась и сделала такой жест, как будто держала что-то над головой, а затем опрокинула это, ударив руками о воду. – Все эти демонстрации. Ты ведь специально. – Это не так... – Уходи. – её голос раздался эхом между деревьями. Я видел, как рядом с ней под водой сверкали чужие хвосты. Видимо, кто-то её сопровождал. Она боялась меня. Желтоватые белки её глаз сделались красными от гнева и обиды, переполнявших её худое тело, и слёз. Самых настоящих. – Выслушай! – я дотянулся и схватил её за плечи, мне пришлось сжать их с силой, чтобы она не выскользнула из моих рук, как кусок мокрого мыла, поэтому она ударила меня. И то было последней каплей. Хантер закричал из кустов, но я совсем оглох от ужаса, леденящего всё моё существо. Я выпустил Элизабет, чтобы она плыла, но она застыла, вглядываясь в совсем свежую листву. Лихорадочными руками я толкал её в воду, но как на зло, вместо моей благой цели, над водой появились ещё несколько любопытных голов, в одну из которых сразу прелетела стрела, насаживая её на себя с такой силой, как если бы на палочку нанизывали мясистого червя. Элизабет скомандовала что-то, но это не требовалось особо, потому что, как только бесшумная стрела с хрустом вонзилась в чужой череп, русалки сразу смекнули, что нужно делать. Однако далее без дополнительных жертв не обошлось и за долю секунды туда, где находилась мужская особь, прилетела следующая смерть и забрала с собой чудовище, тело которого сразу стало всплывать и исходиться кроваво-грязной тучей в воде. Элизабет исчезла, но почти сразу появилась, метнув ржавый тяжёлый гарпун из-за моей спины, но летел он так грузно и криво, что солдаты успели расступиться, а даже если бы и не успели, то ржавое приспособление принесло бы максимум ссадину или огромрый синяк. Однако железка была поднята и мужской силой отправлена в воду, где виднелась последняя рябь, и, наверное, она пригвоздила кого-то ко дну, но я того уже не мог видеть. Я кричал в иступлении, но кто бы слушал местного дурачка. – Это ты их привёл! – Элизабет драла глотку в сердцах понапрасну, ведь я не мог её услышать за шумом собственного сердца. Я поднялся на ноги и закрыл её за мостком и собой, она не успела бы уплыть в любом случае, и она сама это понимала, поэтому использовала последнее, в чем я мог быть ей полезен. – Это ты их привёл! – надорвалась она горячо, но я даже не посмел оберуться, следя за тем, как солдаты растягиваются по берегу, ища угол, с которого они смогут задеть Элизабет стрелой. У меня не было шансов защитить её, потому что я уже видел, как главный кивает одному стрелку в мою сторону, намекая. И если бы не минутное сомнение того солдата, я бы погиб, это точно. Я хотел сказать Элизабет чтобы она спешила поднять песок со дна и помутить этим прозрачную воду, но воздух застрял где-то между зубами и глоткой, и я не смог выдавить ни слова, вообще не смог. Я жестикулировал ей, стоя к ней спиной, но она даже не смотрела на меня, она следила за лучниками, которые были в ужасной близости, с которой не промахнулся бы даже безрукий. Я осматривался, но я потерял из виду одного человека, панически пересчитывая всех, я постоянно не мог найти одного лишь, и было страшно подумать, что он затерялся в лесу или его украли... Всё стало яснее, когда завизжала Элизабет. Тот человек, которого я потерял, обошёл берег и зашёл в воду сбоку от нас, пустив стрелу в плечо Элизабет. И я обернулся на неё, в ужасе наблюдая за колеблющимся древком в её руке. И то стало моей ошибкой: отвлечься на неё, ибо я быстро потерял равновесие от чьего-то толчка и слетел с мостика глотать вспененую кровавую воду. Я понимал, что всё больше терял силы, когда слышал её бурлящие крики, а когда я попытался подняться, то промокшее пальто начинало тянуть меня к низу, руки проваливались в мягкое дно и скользили. Ничто не давало мне сил встать, я шёл ко дну на мелководье, как тогда, при нашей первой встрече, но топила меня не Элизабет, а неведомая сила, которой я боялся, потому что не мог противостоять ей. Меня вытащили из воды рывком. Волосы липли к моим векам, я не мог открыть глаза и слушал, я слушал и внимал, каково это, когда убивают по твоей вине. Как это было, не описать. Мне чудилось, что убивают меня, и та минута длилась чередой диких мук, пока визги не оборвались тупым ударом, они бы мучили её, если бы могли себе позволить. Меня держали сразу двое, и я не видел, но чувствовал, что кто-то целится на меня, готовясь прибить. Тишина наступила так резко, что я не поверил ушам, и оказалось, что помимо Элизабет звучал я, дыша, как бешеный, задыхаясь, захлёбываясь, умирая. То, как они прижали меня было абсолютно лишним, я не хотел двигаться, ведь я бы узнал, я бы увидел всю полноту картины, я бы увидел её. За собственным свистом дыхательных путей я не слышал, что солдаты стали переговариваться. – Лучше сбегать: верещала – дай Боже. – говорил один, дрожа голосом от страха. – Добил бы. – намекакал другой сжалиться над Элизабет, видимо, ещё дышавшей. – Оставь на берегу, надо бежать. – Сама усохнет, если Бесы над ней смилуются. Меня подняли, буквально вскинули наверх, но то было бесполезно. Ни одна часть моего тела не желала повиноваться ни мне, ни приказам старших. Меня хотели оставить, пристрелить, утопить, и всё же кто-то, кто, видимо, больше всех меня ненавидел, решил оставить меня в живых. Мне кажется, я умолял их тогда, но не помню о чём. Я только убеждал их лишний раз в своём помешательстве. Я полностью потерял контроль над своим телом и мыслями, но, кажется, был в неком опьянённом сознании. Я вообще никак не мог повлиять на происходящее, и моё бессилие вгоняло меня в предсмертное отчаяние. Кровь не то, что стыла в жилах – она каменела, забиваясь тяготящими болючими комьями внутри вен. У меня не осталось сил на сопротивление. Наверное, волоча меня через весь лес, они не раз соблазнялись мыслью оставить меня уже и сбежать, но нечто гнилое в них хотело, чтобы я продолжил жить. Я испугался того, что резко стал понимать людей, жаждущих погубить себя. Право слово, легче умереть, но люди не привыкли сочувствовать по-настоящему. По их мнению только законченный психопат в безвыходной ситуации пожелает умереть без мучений, здоровый человек привык принимать тупую боль, терпеть её, жить с ней, ведь мазохизм у нас в крови. Я надеялся, что меня казнят, а если и нет, то мне стоило бы поискать способ свернуть себе шею. Так я размышлял остатками светлой памяти. Я терялся в пространстве точно также, как и тогда, на узкой улочке, однако здесь никто не собирался оказывать мне помощь. Когда мы появились в городе, уже стемнело. Сколько времени оставалось до конца дня, когда Элизабет убежала? Наверняка, очень мало. Да и то не имело более никакого значения. И вообще целостная картина мира утратила особый смысл, потому что я почти не понимал происходящего, а рассказать мне никто так и не оказал чести. Я знаю, что пугал тогда своим поведением и солдат, и прохожих, но что я делал – могу лишь гадать. Просто каждый, кто видел меня, знал: я безумен. Самым диким для меня было предположение о том, что на меня, как и на всех, повлияла встреча с чудовищем. Прямой контакт с подобными существами сводил с ума всех, достаточно было потрогать, заговорить или иным способом заиметь связь с лесной тварью. Верил ли я в это? Безусловно, но винить я мог в этом себя одного. Я знал, я понимал на что иду, и с самого начала меня уже считали дурачком, но я один знал, что имел здравый рассудок, и продолжал это делать. Однако многое произошло, и, если я и был охвачен бредом, то могли быть и не чары чудовища, а обыкновенные обстоятельства, подкосившие меня. Но хотелось верить, что я здоров головой. *** То было грубым действием: опрокидывать больное тело в воду с высоты своего роста, но именно так и поступил Мэттью. Человек-олень не рассчитывал на излишние нежности после того, как пытался привести Элизабет в чувство лёгкими шлепками по лицу и зовом к ней. Благо это помогло, но принесло русалке столько боли, что она подавилась родной с детства водой, залившей ей лёгкие, которые нужны даже рыбе. Она, подобно утопающему, попыталась взвиться вверх, но из-за своего сотрясения, как бы то ни было смешно и грустно, перепутала верх с низом и врезалась в песчаное дно, показывая признак жизни с помощью хвоста, бившегося над водой. Когда же она нашла выход с полуметровой бездны, то изошлась диким кашлем, который даже по звуку напоминал собой клокот крови изнутри. Даже вода как будто своим вкусом вещала о том, что здесь произошло. Отвыкнув от ощущения боли за целую неделю, Элизабет посещали сомнения о том, что болит её тело, что она страдает, а не кто-то рядом, чью боль она может только угадать. Задыхаясь от собственного хрипа, она оборачивалась во все стороны. Трупы, всплывшие с самого момента смерти, виднелись тёмными буграми, напоминавшими из темноты бока морских плотоядных чудовищ. Ни звёзды, ни луна не посещали это Богом заброшенное место, даже ночные птицы молчали, только вода большими всплесками сопровождала все нервные, дёрганные движения одной только русалки. Даже если кто-то и выжил, то не решался показаться. Но тут даже детям стало бы ясно: закончился русалий род. От этой мысли у Элизабет возник жар в голове и на глазах, захотелось дышать чаще, но дышать было больно из-за побоев. Кожаные участки её тела слоились и зудели, они успели высохнуть, и от воды им стало будто хуже: отмершая кожа набухла и сделалась противной и на вид и на ощупь, а стоило почесать, так она забивалась склизкими хлопьями под ногтями. Часть её плавников была разорвана, а хрящи, на которых держалась плёночная перепонка, были разбиты. Наверное, у Элизабет было сломано ребро, если не пара, но плавать с таким было невозможно. Голосовые связки её совсем отказали, а глаза отказывались выдавить слезу и страшным образом болели. Она смотрела долго, выжидала, что Мэттью сумеет сказать хоть что-то, но он совсем терялся и не смел начать. Наконец, она подняла на него голову, губы её дрогнули в отчаяной судороге, она гневилась от того, что она не знает, как ей выразить отчаяние и желание возмездия иначе, кроме как жалким плачем. Всё пошло крахом, и теперь оставалось только горько улыбаться, так горько, что тут же можно заплакать навзрыд. Скопившиеся слёзы огромными градинами выкатились, не позволяя глазам воспалиться прежде. Отвыкнув от любого проявления чувств, она сразу же окунулась в настоящую трагедию, исправить которое она уже не может. И вина лежала на ней одной, ослушавшейся старых сказок о том, что нельзя водить дружбу с людьми. Она тоже не могла повлиять на исход событий, но лучше бы она не сбегала из дома Хенрика, когда узнала, что он обманул её. Лучше бы она вытерпела позор и умерла бы от рук его, чем это. Он ведь не отступил и изощрился: привёл солдат прямо на озеро. Её пробило на тяжёлый смешок, который словно не хотел выходить из её рта, из-за чего всё её тело покачнулось, выталкивая его, затем последовал ещё один такой же, пока они не переросли во всхлипы. И эти сердечные завывания сопровождались ужасной болью, словно ей было мало страданий. Мэттью дотянулся с мостка до её головы и погладил со всей нежностью, на которую был способен. Мэттью был средним братом в знаменитом на весь лес оленьем роду. Он уже давно заимел рога и как мужчина мог ими гордиться, хотя им было очень далеко до рогов старшего брата. Именно их младшенький попал под человеческое копьё, о чём Элизабет вспомнила очень некстати для себя самой, но сообщать об этом Мэттью пока что не стала. Бед и так было много, но вспомнив это, Элизабет слегка успокоилась: то ли приобрела некую уверенность в уродстве рода человеческого, то ли почувствовала, что плохо здесь не только ей. Принц ей сообщил о том, что людская брань над озером была замечена оленями с противоположного берега, и пока они смогли добраться, было уже слишком поздно. Он смотрел растерянно, потому что сам никогда не сталкивался с подобным, и не знал, что нужно говорить последнему чудовищу вымершего вида. Элизабет смотрела молча в воду, на то, как ворочались в воде и плавали бесцельно бока плотоядных морских чудищ. Ей хотелось верить в то, что это вовсе не мёртвые русалки. В какой-то момент её накрыла полная апатия, а после снова произошло убитое подобие истерики, которое из-за боли в костях прекратилось очень быстро. Мэттью не хотел спрашивать её, что она собирается делать теперь, ведь боялся правдивого ответа, ведь одинокой русалке остаётся только умереть. Хотя тяга к жизни Элизабет порой удивляла, и она не собиралась умирать, но кроме такового варианта очевидных исходов событий не было. – Где сейчас Франциск? Я ему должна сказать кое о чём. – хрипела она тихо, теряя память и мотивацию говорить. Ещё бы чуть-чуть, если бы дали ей оклематься, в ней бы загорелось пламя ненависти, но слова Мэттью не позволили ей пройти её привычный круг преодаления невзгод: – Отправился по следам отряда. Я же говорил тебе, – а он действительно говорил, но большая часть слов пронеслась мимо девицы. – Вы часть этого леса, Франциск сказал, что не отпустит их просто так, не допустит, чтобы люди творили здесь что захотят. К тому же, он очень дорожит тобой. Мэттью привык говорить очень тихо, почти мелодично. Его голос немного не совпадал с его образом статного принца, но явно его не портил. По крайней мере, если бы он захотел, то смог бы повысить голос, но теперь он говорил ещё более осторожно, насколько то было возможно. Но на Элизабет его ласковый тон вовсе не подействовал. – Он ведь лучше всех нас понимает, что будет! – вскинулась Элизабет со всех оставшихся сил. – А ещё он понимает, что безнаказанно убить целый вид существ просто невозможно. – продолжал Мэттью строже. Голос его стал сипеть от неуверенности в том, что ему стоит оправдывать брата. Как бы не дороги им были русалки, как бы они не были преисполнены морали, это было опасно, и, наверняка, сам Франциск отправился вершить правосудие больше от сердечной боли, чем от действительной потребности к разрожению войны. Но и люди, и лесные жители ждали повода и готовились к войне. Элизабет очень не нравилось, что по сути именно её глупость проложила начало. Что один подлый человек и она смогли убить два совершенно разных мира, и что теперь эта тяжесть рушится на её плечи до конца времён и нет, она не может участвовать в войне напрямую, потому что она уже не смогла защитить родную стихию. Зачем ведьма сделала всё это, для чего позволила всему пойти не так? Элизабет закрыла лицо руками и скрючилась, опускаясь головой в воду. Терпеть эти муки не хватало сил, она забывала дышать по привычке, и это только усугубляло её состояние. Она оголила зубы в до того сжатом оскале, что её дёсны побелели от напряжения. Её слишком сильно напрягало воспоминание о громовом ружье. И ведь она совсем ничего не успела рассказать Франциску. Предупредить, чего стоит опасаться. – Надо их остановить. – выдавила она, шипя через сомкнутые зубы. Мэттью её даже не сразу понял. Напрягшись всем своим больным телом, она смогла расслабить себя на следующую минуту, однако все повреждённые места хором отозвались, напоминая о себе, так что Элизабет сразу схватилась за побитые бока с громким стоном. – Тут в песке, – стала она почти нечленораздельно шевелить перенапрягшейся челюстью. – Зарыто платье, а в нём подвеска... Кулончик крошечный. Принц очень долго соображал бредит ли она или действительно чего-то хочет от него. – Ну же! – скомандовала она. Мэттью ни за что бы не подчинился в иной ситуации, но тогда он поспешно встал на все четыре ноги и, сойдя с моста на берег, стал рыть копытами песок в указанном месте. Всё дело в том, что у Элизабет осталось недожитое время в этом кулоне. И хоть день седьмой уже закончился, но срок, отведённый ей, как человеку, остался. Сколько там могло быть? Четыре, может, пять часов, если повезёт. Два из них она потратит, чтобы дойти от озера до границы и обратно, два на то, чтобы найти меня, и час, чтобы убить меня. Следуя этому идеальному расписанию, она могла бы выжить, но есть ли там вообще эти пять часов – она не знала. Оставалось лишь гадать и если что, готовиться умереть достойно, как подобало бы, возможно, последней в своём роде. Ей стало дико от мысли, что она снова идёт в то место, но она обратила свой взор на Мэттью, старательно коповшегося в песке в темноте, и её сердце охватила тяжесть, а может, то была вода, сочащаяся из треснутого сердечного льда. Ей не хотелось, чтобы страдал он и сильный, но такой милый Франциск, который в своё время изливал ей душу по утрате маленького брата. Мэттью копошился долго, но судорожно, словно сам куда-то опаздывал, а когда нашёл, то даже его листовидные уши радостно дёрнулись, наверное, он бы и улыбнулся, но перед ним было Мёртвое озеро, поэтому он не посмел. В воде Элизабет не смела пошевелиться лишний раз, то было делом абсолютно невозможным, в любом случае, чтобы держать голову на воздухе, приходилось двигать тяжелым хвостом, которым не удавалось упереться в дно, ибо становилось слишком больно. Было очень холодно, но Элизабет того не чувствовала, когда Мэттью чуть не трясся, совершая мелкие телодвижения, которые совсем не согревали его, поэтому он постоянно себя растирал широкими ладонями. И одежда, и украшение оказались в русальих руках, но прежде чем надеть кулон себе нашею, Элизабет подняла испытующий взгляд на Мэттью, что в темноте он заметил не сразу, но затем сконфузился. Она очень невнятно попросила его отвернуться. И снова, но уже словно нечно привычное, Элизабет приняла то, что чешуя врастала в её тело, сливалась с кожей и пропадала. В этот раз её покров не блестел на прощание, не отражал лунный блеск, даже звуков это действо в себе не содержало, будто бы ничего не случилось, однако русалка вышла на берег, натягивая на мокрое тело своё чёрное от ночи платье. – Объясни мне. – тихо в темноте обратился к ней Мэттью. – Ты туда придёшь, и что дальше? Тебя убьют. – заключил он, стуча копытом по дереву, а затем по траве, которая по ощущениям была липкой и гадкой, будто облитая чем-то. Элизабет вздохнула и обратилась на звук, хмуря брови так, словно ей было очень больно, хотя в таком обличии все её травмы резко перестали заявлять о себе. По этому молчанию Мэттью понял всю спонтанность затеи и предложил проводить её, но Элизабет промолчала, словно ей сейчас вообще не хотелось отвечать ему, он был ей практически противен в этой ситуации. Ей просто хотелось сбежать, сбросить с себя груз ответственности, но, скорее всего, он уйдёт вместе с ней в могилу, терзая её. Она подняла полуслепые глаза на водную рябь, усыпанную серыми бликами, она отражала, видимо, сам Божий свет, а может, адское пекло разрозилось под водой, поэтому она не была очередным чёрным пятном в картинке. Везде пахло кровью. Элизабет не чувствовала это, но за то короткое время без ног этот запах так сильно впился ей в память, что стоял не только в носу, но и на языке. И на руках. Опухшие веки смыкались неохотно, размазывая отстаки слёз плотной плёнкой на глазах. *** С громкими песнями и похабными стихами мелкий отряд шествовал по улицам так, словно вполне считал себя ночным парадом. Было далеко за полночь, но мы шли и будили народ, а когда недовольные бабки высовывались из окон, чтобы бросить в нас мокрую тряпку, то на всю округу раздавался клич о победе. Изначально всё хотели держать в тайне, и я искренне считал такого рода оповещения тупым ребячеством, но бабки да и не только они, радостно кричали в ответ, скорее ныряя в темень дома, чтобы разбудить родственников и сообщить радостную весть. Да, то было чересур удачной попыткой поднятия духа горожан. И я иногда улыбался, глядя на то, как люди рады, не давая себе полноценный отчёт в ситуации, я просто заражался чужими улыбками, а затем погружался в длительный транс, из которого выйти было крайне тяжело. Ночной город копошился, напоминая муравейник: чёрных от ночи муравьёв не видно на чёрном фоне, но постоянное движение присутствует, напоминая о жизни даже в самой скверной почве. Меня вели, как пленника не способного сопротивиться своему положению. Даже те солдаты, что продели руки под мои локти, помогая мне идти, радостно махали в окна и выбежавшим на улицу взволнованым гражданам. Я сливался с ними, создавая собой образ прозрачный и незапоминающийся. Ничто не болело так сильно, как область под глазами, было ощущение огромных синяков от бессонных ночей, что горели и тянули нижнее веко. Но вряд ли таковые были, скорее я был просто бледен как куриное яйцо. Я готов был разбиться. На меня поглядывали всё реже, даже пару раз отпускали, но я продолжал идти рядом сам не свой, как овечка, кочующая за своим людским стадом, даже не понимая, куда мы идём. Когда компания гордо прошлась по всем более-менее важным улочкам, мы пришли к спящему трактиру, окна которого не горели, но всё же солдаты стали яростно барабанить в дверь. Разбудив недовольного хозяина, гости потребовали сейчас же пить и есть горячее, а платой будет история их победы. В тот момент я понял, что стоит им начать рассказывать об этом, меня непременно вырвет не то от отвращения, не то от волнения. Заинтересованный мужичок поднял немногочисленных кухарок, что обитали на втором этаже, но и они, хлопоча как курочки, смогли нагреть еды на целый взвод. От вони той стрепни кружилась голова и безбожно сосало в кишках. Я не знаю какой аромат стоял в действительности, но запахи горячих супов и запеченых молочных поросят, превшие под потолком, приносили мне физическую боль. От поднявшейся желчи болело горло и скрипело на зубах. Но меня держали близко, не выпускали из виду, постоянно я ощущал на себе взгляды. Вспоминая об этом, я понимаю, что взгляды порой были не злобными, ведь следили за мной вовсе не солдаты, а сбежавшие со второго этажа постояльцы и люди из соседних домов, которые смотрели на меня, как и на всех, с огромным интересом и восхищением. В любом случае нельзя было уйти от посторонних глаз, и в голове моей от этого поднялся стальной визг, невыносимый скрежет, который я изначально принимал за действительное явление, но вскоре осознал, что этот звук слышал лишь я, значит он принадлежал лишь мне. Тональность его возрастала до того момента, пока он не начал заглушать голоса, но я думал, что пусть лучше будет он, чем рассказы, наверняка превратые, и ласковый хохот поддатливых девиц, и дружное голубиное улюлюканье под прокуренный голос рассказчика. Лишь благодаря этому писку моё нутро не вывернулось, показывая себя во всей своей кровавой красе. Стало больно дышать, больно видеть, больно сидеть зажатым между двумя людьми, теснивших меня один к другому всё крепче. Куда было проще мечтать о тихой холодной могиле. В горле встала телесная потребность кричать. И хоть головой я понимал, что это бред, и что без этого я обойдусь, однако в глотке я крепко держал отчаянный вопль, по-звериному рвавшийся наружу, и вскоре в общем гомоне я позволил выпускать его постепенно в виде хриплых стонов. Мне словно бы становилось лучше, но не тут-то было, желание кричать стало проникать мне в голову. Меня одёргивали любопытные особы, которым давали по рукам за это знающие о моём предательстве солдаты, но от этого они не унимались, хотели поговорить со мной, вели одностороннюю беседу, а затем обижались, когда я не отвечал им, не желая открывать рот, ведь стоило сделать это, так я взревел бы неистово выпуская всю свою вселенскую досаду и усталость. Мне заложило уши от переполнявших меня в тот час чувств, и человеческая речь, слышимая мною с самого детства, превратилась в подводное бурление, похожее на предсмертные крики Элизабет. Мне стоило себя отвлечь, но просто было не о чем думать сейчас более. Что сделано, то тянуло меня вниз, и если мне повезёт, то петля на главной площади удержит меня, не позволив упасть. Иного исхода ждать не стоило, – я был предателем. Ах, как же они тогда веселились, делая вид, словно я и не рождался вовсе, что не наполнил их пустые сердца ядом мечты о запретной жизни в мире и спокойствии. Даже в такой ситуации я считал, что был прав. Считал настолько, на сколько ховатало трезвого сознания. Мысль о казни скрутила на моей шее воображаемую петлю, давящую мне на горло, словно настоящая. Кроме себя меня никто не казнил в тот момент, но становилось душно. Ранее засохшие глаза покрылись маслянной плёнкой из слёз, однако легче от этого не стало, ведь под веками была такая гарь, которую я бы сравнил с кристаликами соли, катавшихся там. Я закрывал глаза и пытался представить её лицо, но оно мешалось, становилось зернистым и нечётким, а затам расплывалось подобно ряби, становясь бесформенным и пугающим. Я всматривался в лица сидевших в том трактире людей, чтобы найти черты отдалённо напоминавшие черты Элизабет, но чем дольше я искал, чем больше напрягал свою память, тем сильнее я забывал, пока не начал терять из головы её имя. Я повторял его про себя и в итоге перестал понимать значение этого имени, забывшись и, потеряв счёт времени и ход мыслей. Теперь мне казалось, что любая шутка, над которой происходит взрыв смеха, – про неё. Про кого? Я даже не ощущал боли в голове или груди, организм отторгал любое проявление жизни во мне. Время от времени я сплёвывал желчь в пустой стакан, который держал при себе что бы ни случилось, бездумно кусал его края, бесцельно игрался гадким содержимым. И я не заметил, как сильно изменилась ситуация. Картина моего мира перестала мутиться, когда мои рёбра больно сдавил канат толщиной в приличное мужское запястье, который до этого, возможно, служил чему-то поддержкой (и оно несомненно должно было рухнуть, но я не слышал этого). Меня не разбудили крики и схватка, но душащая боль, от которой ни вдохнуть, ни выдохнуть, справилась куда лучше. Они говорили, и я не хочу лгать, – я не слышал о чём, очень громко и разражённо. Уже от разгорячённого воздуха в душном помещении и от того, что моя грудь была безбожно сдавлена и не могла дышать как обычно, я начал терять сознание. Чем меньше было попыток сделать вдох, тем больше стеснялась моя грудь, так и так упираясь в жесткую верёвку, и только через минуту мне стало больно даже думать об этом. Туманный, я обернулся, чтобы посмотреть на связанного со мной, и тот был в отрубе как раз по той же причине. Третий в моей группе сильно кровил и стонал, его я замечательно слышал, и хоть я не мог осмотреть его, я понимал, что ему была нужна помощь. Забегая вперёд, хочу сказать, что он так и умрёт, промучавшись с четверть часа. Четвёртый, кажется, изначально был мёртв. И я не понимал почему изображение в моих глазах так резко падало, я поднимал голову, но она резко и бессильно опрокидывалась на грудь, напоминая о том, что нужно хранить последние силы соображать. Я смотрел на своё тело, тупо приотрыв губы, и всё, что я видел – оно было целым, будто люди совсем не сопротивлялись и ничто, ни стрела, ни кулак не коснулось меня ни в коем разе. Чей-то голос забвенно зудел в голове моей, и кроме него я никого почти не слышал. Оглядевшись, я нашёл говорящих, но ни слова, ни смысл их не совпадали с их кричащими лицами. Мне нужно было время, чтобы понять, что как одурманенный лепечу я сам, причём когда я понял, я резко потерял суть и бубнёж стал абсолютно для меня бессмысленным. Остальных я слышал как через стенку, медленно приходя в себя. Кажется, голову тогда мне всё же повредили, потому что боль тупая и резкая обосновалась у меня в висках и в темечке, бешено пульсируя, словно воспалённый мозг колотится о череп изнутри, и это было и больно и, что самое главное, раздражало меня до бешенства. Раненый сосед давно звал меня, но хоть бы что, а я стоял не в себе, припёртый к столбу с остальными и события проносились у меня не плавным повествованием, а редкими кадрами с расстоянием друг от друга примерно в десять секунд. Не скажу через какое время, но я осознал, что мне сдавило всё нутро, а изнутри меня съедало что-то, выгрызало из меня огромные куски, и делался я не человеком, а подобием зверя, которого медленно объедают кишечные паразиты. Люди с красивыми человеческими торсами и, что странно, также с через чур массивными оленьими туловищами теперь сгрудились вокруг, но никто не двигался. Их ноги мешались у меня в глазах, а в лица им я посмотреть не мог. Вряд ли они знали кто виновен во всём, но подними я голову – всем стало бы ясно сразу, так я рассуждал. Я не думал, что мой детский непродуманный план превратится в это. И гряло нечто страшное, чего я испугался так сильно, что понадеялся со страшной силой на то, что всех нас – и меня убьют, никого не жалея. Я не успевал за событиями, как я сказал, я не видел почти ничего, не слышал, и если бы от меня что-то да зависело, я бы всё равно оказался бесполезным и слабым, но что-то ещё до последнего во мне кипело. И какая мысль вернула меня в нужное русло – я не знаю, быть может то, что мне послышался голос Альфреда. Но не только мне, поэтому часть оленьего отряда ринулась исполнять какой-то приказ, а я наконец смог поднять голову и вывернуть себе шею, чтобы смотреть на грозно возвышавшиеся рога в сотню, а может и в тысячу ветвей (но они мешались и двоились в глазах, поэтому я не могу сказать действительно). Существо, державшее их всё время при этом мотало головой и жестикулировало, и не ясно какой силы требовали эти действия и эти рога, но явно не человечьей. Слова вылетали из его рта, порой вместе с тонкими брызгами слюны. Лицо его было гадким в этот момент для каждого из нас, но своим солдатам он явно внушал величие и бесконечное уважение. Чем больше я тужился развернуться, тем больше я душил себя и мял рёбра о тугие оковы; всё сложнее давалось дыхание. Мне кажется, я отключился на мгновение, ведь когда я открыл глаза, я ощутил странный прилив сил, похожий на бодрость после хорошего сна. Но меня продолжало мутить, перед глазами водили хороводы зелёные пятна, сплетаясь, застилали мне вид и снова расходились. Однако я слишком хорошо слышал о чём велись переговоры. О человеческой наглости и перманентного обесценивания чужих жизней. Вряд ли кровожадным чудовищам было не в радость убивать без причины, а славились этим люди. И пока командиры отплёвывались, мне было совестно слышать такое, и кровь в моей голове стучала, руки тяжелели от того, что затекли и кололось изнутри чувство, что сообщает чудовище эту гадкую новость не всему человечеству, а мне одному. Настолько мелкий и незначительный союз перетёк в смертоубийства. Тогда мне оставалось только последовать примеру умирающего товарища и, возведя лицо к высокому потолку, вымаливать свои грехи перед скорой кончиной. Я слишком чётко ощутил веяние прохлады на своём лице. Утомлённый прелой духотой и поднятой с пола пылью, я проглотил порыв свежего воздуха и не напился этим, а захлебнулся. Я был из последних, кто повернулся к двери, потому что проявлять какой-то интерес было тяжело и мучительно больно для хладевшей во мне надежды. Элизабет, впущенная дозорными, стояла там, осматривая картину так, словно ожидала увидеть что угодно, но не это. Олений вожак засуетился, сразу превращаясь в нежного романтика из грозного лидера. И каждое чудовище знало и было радо видеть Последнюю в своём роде. Я был рад. – Не делай глупостей! – этот её крик ввёл вожака в оцепенение, а затем и в гнев, но он промолчал, держа своё мнение при себе. Всё же для защиты Элизабет армия явилась сюда. – Не губи своих солдат. – она огляделась ещё раз и, удостоверившись, что мёртвых нет вообще, поймала хрипоту в своём голосе. – Нужно возвращаться, пока горожане не увидели... Ей было сложно говорить, видимо, что-то случилось с её челюстью, но это была единственная травма, которая давала о себе знать, а остальные кровили, безуспешно призывая мёртвую девушку отдохнуть. Тогда мне в голову пришла мысль, что мёртвое однажды не убьёшь дважды. Мне казалось, я понапрасну расслабился, ведь она отнюдь не меня защищать пришла, и скорее всего она пошла на этот важный шаг ради леса и нежного к ней оленьего вожака, ведь её время могло закончиться в любой момент, и она на стала бы тратить его на предателя. Только я решился с этим, она посмотрела на меня, как на Гада, по ошибке Богом созданного, что позволило мне убедиться и ощутить от этого мнимую душевную боль. Элизабет пошла вглубь, к остолбеневшему от ярости вожаку, и сказала что-то очень бережно, почти мурлыкая. И стоило задуматься тогда о том, что ей самой удобнее находиться в этом состоянии. Ведь ничто её не тревожило сейчас. Не хотелось ей исчезнуть от досады и горя за гибель хоть и не любимой, но семьи, не было жаль себя, не болели раны. Они переговаривались очень тихо, шепчась голубками друг с другом, и от этого желчь во мне вскипала лишь сильнее. Франциск – так она его называла – дал команду одним только жестом, чтобы солдаты мелкой группой выходили. Затем он делал так ещё несколько раз, пока не осталась последняя группа, с которой он сам должен был выйти. – Что с ними делать? – сказал вожак уже громко, чтобы слышали и мы. И это дало свои плоды, ведь кто-то истерично взвизгнул, умоляя сохранить нам жизнь, подкрепляя это словами о том, что у него жена, дети, мать болеет, и вообще, наверное, он Божья тварь, раз решил, что это даёт ему право выйти сухим из воды. Элизабет стояла в смятении, она вдруг сделалась угрожающе страшной для всех, ведь от неё зависели жизни, и я думал, что если загляну ей в глаза, она скажет отпустить других. Такая детская нелепая надежда во мне была задавлена здравым смыслом, становясь корыстным стремлением не задохнуться и пожить ещё немного. Сердце бешено колотилось, с каждым разом ударяясь о сдавленные рёбра всё больнее, словно изнутри разрасталась от этого болючая мясная опухоль, которая оставляла места органам всё меньше, пока я не стал ощущать барабанную пульсацию в каждом. – Надо убить как бы случайно. – без страсти сказала она, словно ненароком озвучила свои мысли. Франциск это одобрил. И оба задумались как бы провернуть такое. Истерика разрасталась среди скованных, не желавших умирать. Я хотел, конечно, чтобы всё это закончилось, но паника и боязнь смерти брали верх и надо мной, но я не мог себе дозволить разныться. То ли из остатков уважения к себе, то ли к врагу. Тут резко все оказались женаты, у каждого детей семеро по лавкам, у каждого по больной матери и отцу. Но в вожаке кипела обида за русалок, а Элизабет лишь выполняла то, что по её мнению было правильным в её ситуации. Она наконец не играла ролей, не пыталась себя подстроить под людей, как будто после инцидента её существо приняло должный мёртвый облик, и ничто теперь не призывало её ожить. Один из солдат Франциска озабочено предложил, что вряд ли есть толк в том, чтобы убивать нас, ведь в любом случае некоторые гости, не причастные к гибели озера, сбежали и слух всё равно разойдётся. Эта мысль для всех была важна, но был ли прок. Элизабет и Фрнциск переглядывались, словно Элизабет всегда была на равных с ним, то есть таким же влиятельным вожаком, а не просто девушкой, далёкой от войны. Дольше решать было нельзя, и хоть оба были согласны с рогатым солдатом, хоть сколько скулили отряд и мирные, случайно попавшие под раздачу, дело было сделано и исход один. Кто-то такой же предложил вожаку взять факел, но он передал его Элизабет почти церемониально. Они собирались поджечь здание. Я наконец решил примерно посчитать сколько нас. Солдат был прав: кто-то ушёл, но то был один, максимум двое, потому что уйти было практически не реально, а те, кто особо сильно пытались, уже не нуждались в том, чтобы привязывать их. И всё это выглядело и тяжело, и страшно, и резко вдруг меня бросило и в холод, и в жар, и покрылся я ледяным потом от ужаса, последним мозгом себе доказывая, что так надо, что бояться нечего больше, что всё уже решено. Женский громкий плач был моим предсмертным маршем. Мы должны были умирать медленно, мучительно, больно, чтобы каждый, пока не умрёт в огне видел все свои грехи. И я должен был увидеть их также ясно, как несколько часов назад. Пока ревел трактир, последние солдаты успели покинуть жаркое помещение. Осмелевшие перед кончиной люди бросались не лесными словами в адрес Элизабет, ведь теперь им нечего было терять, но она не была в состоянии рассердиться. Она с того момента так и не посмотрела в мою сторону ни разу больше, и это меня терзало ещё сильнее. Я думал, уж лучше пусть выжжет меня изнутри своими пустыми глазами, пусть в своём чудовищном сознании превратит меня в ничто, но пусть только не делает вид, что меня уже нет в этом мире. И только от этого снова заболели и намокли глаза. – Последний шанс, – крики на этом резко оборвались и все готовы были слушать эту ведьму, потаскуху, змею... – Вы можете вернуть оленёнка, которого вы украли из леса. Быть может, если вы скажете где он... – Мамашу свою спроси... Чтоб она тебя не рожала... – зашипел мой раненый сосед и быстро обмяк отныне. Едва ли Элизабет могла его услышать, но нутро моё завязалось в узел, и я принялся ждать её реакции. Элизабет оставила это без внимания и предсмертная язва солдата была напрасна. От самого Хантера выяснилось, что оленёнка сдали в подполье. Командир отчаянно бился, хотя до этого и писку не подавал, ведь не было надежды. Кто-то оправдывался, что люди не знали, что это настоящий олений принц, кто-то поведал о том, что в том подполье ставились жуткие опыты. И после этого все стали рассказывать всевозможные байки и слухи, ходившие по головам горожан в качестве бодрого поддержания духа, но всё то было научным и неинтересным обычным пьяницам и хлебопашцам, и никто, никто и никогда не воспринимал эти сказки всерьёз. Но то был ответ на вопрос почему из леса пропадали чудовища слишком часто, с тем условием что друг друга они не едят. И почему не выводят краденных чудовищ на смертный приговор, тайно уводя их в то самое «подполье», о котором я, кажется, слышал впервые, настолько эти сказки не были популярны. Но все делились и, наверное, сочиняли на ходу. Итог был один: принц мёртв. И никто не мог сказать где же находится то самое место. Элизабет молча развернулась, не изобразив никаких своих грузных мыслей на лице. Ясно было почему она не стала спрашивать это при старшем брате принца, но не ясно мне было в тот момент почему она решила дать людям шанс... На выходе она бросила факел в поломанные в щепки разрушенных столов и скамей, и нервный людсокй смех облегчения сменился визгами ужаса, но я будто бы не верил в иной исход. После этого она скрылась с моих глаз. Люди вокруг здания стали собираться только когда оно прилично занялось огнём. Старательные горожане в одних сорочках, босоногие, таскали воду в вёдрах. Особенно яро в этом принимали участие дети, желавшие быть полезными в спасении. Близко к огню, их ясное дело, не подпускали, но маленькие ножки путались, запинались, носясь туда и сюда между грузными взрослыми. Первым делом пытались потушить вход, но огонь шипел, трещащие балки грозились обвалиться, а пространство в помещении теперь с ужасной скоростью заполнялось дымом. И как бы трогательно люди не старались нам помочь, комната была полна пара от воды. Было бесполезно тушить трактир таким образом, становилось только хуже, а полузаваленый вход, и туман, и треск только сильнее разгорающегося адского пламени заглушали все наши крики. Они не знали что творилось внутри, мы не могли повлиять на то, что было снаружи. Кто-то показался с лестницы второго этажа, вероятно, залезший через окно, мужик с свекольно-красным лицом, был не один, но он один скользнул на первый этаж и бросился развязывать женщин, что были всего ближе к нему. Он багровел всё сильнее, или мне так казалось, но я уже не знал освободил ли он их, потому что в тот момент мне застелило глаза чёрной материей, и паника от этого овладела мной, заставляя жить, дышать и душным, и горьким рыжим воздухом. Заставляла жечь себе глотку и биться грудью в тугую верёвку, слушать чужие крики, но не давала мне умереть, не давала... Вперёд пошли визги, и только после этого страшный грохот обрушевшегося дерева с потолка (видимо, то была декоративная тонкая балка). Кажется, никого не задело, но люди бились в агонии от страха. И хоть кто-то смог проникнуть со второго этажа, но больше никого не освободил. Меня душил пар, шею кололо потом и глаза, и любую особо нежную кожу уже жгло страшным образом. Я чувствовал такой жар на теле, словно моя одежда уже занялась, словно мясо плавилось, но жареным даже не пахло, и я ждал, ждал смерти и кипел. И единственная надежда была на то, что верёвка зайдётся раньше, чем моё тело успеет обгореть в уголь. Но надежды на это оставалось очень мало, ведь огонь не схватился бы на мне прежде, чем я должен был задохнуться. *** На улице рыдали женщины, цеплялись друг за друга, уже считая себя вдовами. Редкая бойкая девчонка помогала с тушением и тем мужчинам, что пытались пролезть сверху. Плакали дети те, которые не понимали что происходит, их взяли только потому, что нельзя оставить дома одних. Детки постарше, кажется, находили в этом нечто весёлое. Молитвы гудели в унисон, ни души, кто бы остался равнодушен в эту ночь. Даже Элизабет чувствовала что-то в своём мёртвом теле. Обиду? Досаду? Всё может быть. Эта дружба закончилась, не успев начаться, желаемый мир перерос в огромный конфликт. Наверное, ей было тяжело понять как всё могло обернуться этим. За недолгую свою жизнь она познала слишком много, а теперь с этим огромным опытом за душой ей некуда было пойти. Этот груз бесполезен, а сбросить его не получится никогда. Она стояла бесстрашно среди чужих ей созданий, ей было о чём подумать теперь. Хотя чужая ли она здесь? А в лесу? Кому она теперь нужна? А кому была нужна изначально? Без душаших эмоций думать было проще. Ответы были чёткими, прямыми, холодными. Но они не удовлетворяли её, ведь она знала, что когда она вернётся в озеро, обретёт и физические и моральные ощущения, ей не будет так легко принять свои ответы и они всё равно изменятся и будут до конца жизни её преследовать. В огне она не видела своих грехов, что подтверждало, что вины её тут нет. Но она вернётся в озеро и возненавидит себя за всё случившееся. Ей не было дела до меня, но когда она вернётся в озеро, она вспомнит обо мне не раз. И, может, пожалеет о содеянных вещах. Элизабет словно думала о другом человеке, переживала за его состояние, не за своё теперешнее, за то, как другая она будет жить, да и захочет ли вообще. Всё это так далеко было от её понимания, что она стала путаться и в итоге эгоистично забыла о себе в будущем. Оставалось около часа до конца. Ещё минута и она развернётся и пойдёт к озеру и наконец узнает что ждёт её, какое потрясение придётся пережить. Какой-то худой мальчик в одном только брэ ломился ко входу. Его отталкивали с лёгкостью, словно он был ничем, но взрослым некогда было взять и отнести его подальше. Прыгни он в огонь, он сгорел бы тут же как спичка, но он рвался. Элизабет бездумно следила за ним, не чувствуя вины за то, что там, внутри, из-за неё сгорает его мать. И неужели после этого ей так легко винить людей, превозносить чудовищ на порядок выше и достойнее тупых двуногих и одинаковых. Она сама выходец из людей и её поступок тому подтверждение. Нет, то была месть, то не была тупая ненависть к людям, просто люди заслужили это и получают то, что должны. Мальчик всё рвался, его толкали в грязь, а он рыдал и вставал, и рвался заново. Но если не судить о глубоком, правильно ли она вообще поступает? Будет ли ей от этого легче. Кому-то от этого будет легче? Мальчика сзади перехватил поперёк живота подбежавший Альфред, чем вызвал огромный гнев ребёнка, взвывшего неистовым зверем. Его истеричный визг зазвучал как металлическая горошина, стучащая о банку с частыми перерывами по принципу свистка. И он бился, пинался, и в итоге вырвался, упал с рук Альфреда и так больше и не шевелился. А умер он или нет – значения не имеет, травма имеется, его жизнь хоть как испорчена, даже если он просто потерял сознание. Всеобщее волнение росло с каждым мгновением, девушки устали рыдать; кто-то стоптал ноги в кровь. Сколько людей упало, сколько коленей было разбито, сколько людских душ искалечено, возможно, навсегда. И никому не было известно, живы ли до сих пор пленники внутри, потому что огонь жрал несчастное здание со страшной быстротой, и дым копился изнутри, закапчивая человеческое мясо своими температурами. Но вот, кого-то отчаянно визжащего сбросили с окна второго этажа в толпу. Кто был в состоянии – выпрыгивал сам, не дожидаясь, что кто-то встанет снизу их ловить. Угоревшие женщины расшибали себе ноги, но от пережитого страха оставались сидеть на месте молча, с широко открытыми ртами и глазами пустыми от шока, даже не плакали, даже не могли самостоятельно дышать. Их хватали под руки и оттаскивали от пылавших стен и было дико видеть, как охотно ломают себе ноги те, кто и без того чуть не умер. Хотя большинство прыжков оказались удачными и без травм, жертвы всё равно не могли самостоятельно встать, хотя некоторые пытались ползти. Пара человек наоборот как ошпаренные вскакивали, сломя голову несясь прочь. И не факт, что они бежали по домам, но просто чтобы бездумно и бесцельно исчезнуть из эпицентра, и редко такие останавливались, придя в себя. И никакого шанса, что хоть один спасшийся в безумии своём узнает Элизабет в толпе, и в помине не было. Рядом с Элизабет рухнул мальчик с бордовым, грязным рыльцем, к которому липли волосы. Однако ведро с водой он умудрился поставить ровно, почти клюя в него носом. Малец совсем выдохся, бегая туда и сюда между огнём и водой, тяжелые, сиплые собачьи хрипы вырывались из его рта в такт тому, как раздувалась его тощая грудь и содрогалась спина, ушитая некрасивым швом позвоночника. Элизабет ничем не могла помочь ему, но было ясно даже ей, что стоило что-то сделать. Он старался так, словно кто-то родной внутри трактира сейчас превращался в уголь. – Отнеси! – закричал мальчик. – Не хочу. – Отнеси! – повторил он, истерично взвизгивая на Элизабет, даже не воспринимая её слова как нечто странное, ему на это просто не хватало времени. Ничто внутри неё не дрогнуло, ничто не сжалось, и она не двинулась. – Ты померла что ли?! – завизжал он неуважительно, недоумённо поднимая на неё свои щенячьи глазёнки. – Не слышишь? Отнеси туда! – он даже указал ей жестом, но настолько размашистым, что незнающий человек не понял бы в какой стороне пожар. Элизабет сейчас хотелось облить этой же водой наглеца, уж слишком сильное пламя в его душе и словах горело. Несомненно, кто-то дорогой умирал там. И не было причин сжалиться, и не было причин изменить своё мнение, но Элизабет не хотела признать себя умершей в конец. Она взяла эту чёртову воду и побежала в сторону входа, передала ведро тому, кто пытался потушить красного дракона, охватившего весь деревянный корпус, нагревавшего каменный фундамент. Ну а на этом бездушная благородность её была исчерпана. Я выпрыгнул с торца здания, и боль от ног резко отдалась в ушах и рёбрах. Я лишь отсюда могу продолжить свой рассказ, ведь всё предшествующее осталось для меня в страшном секрете, который раскроется мне лишь в ночных кошмарах. Подбежавший человек сразу стал закидывать дёрном искрящиеся язычки, любезно слизывавшие ткань моей одежды, и, вероятно, кожи. Но я чувствовал как плоть моя леденеет там, где она успела оплавиться и сползти, как грязь, с прежних мест. Но лёгкие болели до того сильно, что не было никакой мочи, чтобы сосредоточиться на собственных криках. Последние, кого освобождали, все, без исключения, обгорели, а в дальнейшем даже станет известно, что пару человек спасти не удалось, поэтому редко оплавленым мясом на ногах я, можно сказать, отделался. И боль, и страх смешивались во мне в такое жалкое и неконтролируемое месиво, которое меня заполняло целиком и не могло сдержаться лишь во мне. Приходилось выплёскивать это в виде криков и абсолютной невосприимчивости к окружающему. Изрядно наглотавшийся, вымазанный, задыхающийся, я вдруг ощутил сухую резь во рту и горле. То Альфред вливал в меня ледяную воду, умывал ей, бил меня по щекам. Но образ его только сильнее меня всполошил, ведь не было сомнений: я умер, сгорел заживо, или продолжаю гореть. Вся моя кожа была горячей и красной, открытые участки он так же обливал водой, а я захлёбывался и задыхался лишь сильнее. Увидев свои бордовые руки с крепкими волдырями, я заскулил, иначе не назовёшь, ведь выглядели они страшно, противно, а запах собственного тела и чужих я уже не ощущал. И чем больше он умывал меня, лил лёд за шиворот, тем больнее мне становилось, тем больше я терялся в пространстве и пытался схватиться за что-то, чтобы окончательно не провалиться в адское пекло. В конце концов я перестал дышать, и ему пришлось колотить меня по груди так, что в ушах звенело, лишь бы я очнулся или уже окончательно иссяк. Кроваво сплюнув, я задышал сипло, словно ледяные ножи, но не воздух, прогонял я через тело, и боль усиливалась лишь, забивая собой всю глотку, будто ватой. До меня стали доходить скулёж и болезненные крики, но забыв где я, я стал паниковать и одними глазами спрашивать Альфреда, однако его слов я разобрать не мог. Через одну партию спасшихся после меня, спасателям пришлось уже выносить пострадавших. Жареные тела, бьющиеся в конвульсиях выглядели как уродливые восковые лепёшки. У кого-то были широко распахнуты глаза, но они не узнавали ни родных, ни друзей и умирали через несколько минут, ведь свежий воздух даже не проникал в обуглившиеся лёгкие, полные пепла и дыма. Страх перед смертью, прошедшей стрелой возле уха совсем меня подкосил, и я не сопротивлялся, когда Альфред в очередной раз отворачивал мою голову от бесовской вакханилии приготовленных тел. Детей поспешно стали загонять домой, а я, содрагающийся, как припадошный, смотрел им в след. И уходящим женщинам, и смотрел на мужчин, которые уже более не шли помогать и скорбить над погибшими, а возносили очи к рыжему от огня небу, падали на колени, молились, проклинали чудовищ, даже плакали за погубленные души невинных охотников, выпивох и легкомысленных девок, которые были схвачены и сожжены. Я глядел на них и остывал, холодел, тело моё снова наполнялось льдом, а лёгкие и желудок скребла морозная крошка, но то не было чем-то необычным, я просто возвращался к прежнему себе, отходил от шока и делался существом подобным Богу. Человеком. Я смотрел на это, как на плоды собственных ошибок, но не мог поверить. Я винил себя во всём, но разве мог один я учинить столько бед? И не было у меня мыслей о том, что чьё-то зверство или грубость могли поспособствовать. Я считал, что на всё в этой жизни мог влиять, во всех сферах ошибиться, принести свой вклад, хотя на самом деле никто не в силах отвечать за каждый поворот в своей жизни, что уж говорить о чужих, которые, как мне тогда казалось, разрушил именно я. Видать, я и впрямь считал себя чем-то большим, чем человек. Я уткнулся лбом в плечо Альфреда и судорожно стал выталкивать воздух из груди. Без слёз и всхлипов мой плач был подобен болезненным конвульсиям или приступам некоторого помешательства, но я без сил выливал из себя последнее, что копилось во мне целую неделю. И только я себе был палач. В ночном воздухе моё тело быстро вернулось к нормальной температуре, а после охладело и застыло, словно у мертвеца (хотя скорее всего я вскоре заболею). Я не желал себе смерти или искупления, лишь молил Бога о том, чтобы исчезнуть на месте без боли и сожалений. Крепкая рука хлопала меня по спине, как из ковра, выталкивая из меня пыльный кашель и слюну с юшкой. – Ты бы уходила. – заговорил вдруг Альфред ласково, но не со мной. – Он оправится, а барышням на такое не следует смотреть. Я поднял голову и своим взглядом будто бы отшатнул стоявшую поодаль Элизабет. Её что-то напугало во мне так сильно, что ещё бы чуть-чуть и она бы упала, но пока я соображал, она пятилась, как какой-то беззащитный зверёк. Режущая икота схватила меня за горло и долбила в самую грудь. Я не предпринял попытки встать на ноги, но она отшатывалась так, будто я пытался к ней приблизиться угрожающей скалой. У меня не было ни сил, ни слов, ни эмоций, чтобы взаимодействовать с ней, но не поддельный страх в её движениях вызвал один только интерес. Стоило мне бездумно посмотреть в сторону, она поймала этот момент и быстрее побежала от меня, скрываясь за домами. Её фигура сильно замылилась в моих глазах, и через пару метров я перестал давать себе отчет в том, что это она. – Распереживалась за тебя. – прокомментировал это Альфред, видимо, пытаясь успокоить меня этим. Но недоумение, обида и скорбь во мне стали закипать. Будто бы провоцируя меня, девчонка бежала медленно, ведь от злости я совсем позабыл, что она на то вовсе не способна. И что-то снова меня распалило, что-то, что моё больное тело ощутило гораздо ярче огня и удушающего дыма. От резких эмоций закровилось сердце, заболела голова, ладони вспотели ледяным потом, и дыхание ко мне вернулось так скоро, словно я вовсе не был в пекле, и близкой смертью шокирован не был. Я попытался вскрикнуть, и для себя я разрозил всю землю так, что она затряслась и закачалась, но на деле я не смог и звука выдавить из себя, ведь прилив сил не был связан с физической готовностью к действиям, но с бешенством, вдруг во мне возникшем. Мне не нужно было допытываться её раскаяний о том, что я чуть не погиб, но мне вдруг резко понадобилось потребовать от неё разговора. О чём? Я не знаю по сей день. Мне нечего было ей сказать и нечего было спросить. Под «разговором» я скрывал понимание прощения, ведь если она отважится поговорить со мной, то не такой уж я откровенный демон, то, быть может, не во всём моя вина. Душа моя жаждала не этих слов, а «разговора», который обозначал, что я не самый убийца, что руки мои не по локоть запачканы. И мне нужно было это узнать из «разговора» с Элизабет, а не с кем-то другим. Что я после всего мог ей сказать? Наверное, спросить её самочувствие, как ей погода этой ночью и не голодна ли она? Наверное всё это, но не по существу, ведь язык бы не повернулся спросить винит ли она меня во всём случившемся. Ведь если бы она ответила на идиотские вопросы, это уже бы означало, что я не противен ей также, как себе. Как видно, размышлял я очень плохо. Я подорвался за ней, но Альфред с держал меня, приструнив мой всплеск, и далее мне уже не посчастливилось почувствовать столько силы в себе, но я продолжал рваться, вероятно, рыча, как зверь, пуская кровавую пену изо рта, но Альфреду почти ничего не стоило остановить меня. Мышечная боль желчным кипятком вливалась в каждую часть моего тела; от неё жгло даже глаза и под языком. Я остервенело скалился, бился, словно одичалый, и то уже не разум, а моё тело искало хоть какую-то причину заслужить предсмертные муки. Ощущая свою слабость, я свирепел лишь сильнее, пытался отбиваться, но был бессилен. Я попытался умолять Альфреда, но когда пятно зелёного платья скрылось из виду, я сделал нечеловеческое усилие, чтобы вырваться, но рухнул на месте же, не успев ступить и шага. Свежая сырая трава, вперемешку с прошлогодней почерневшей и землёй сама лезла в кулаки, скользила от страшной досады меж пальцев, утекала, рассыпалась. Я был тогда не в себе, и необъяснимое моё бешенство не оправдание всем тем словам, что я кричал в адрес Альфреда. Отчаяние не приходило ко мне слишком долго, ведь я понимал, что Элизабет не убежит далеко за столь короткий срок. Только вот отчёт во времени я перестал себе отдавать, поэтому бился отчаяннее, и каким-то нечеловеческим усилием я смог вырваться, но не понял того, пока огонь не перестал сиять мне в спину. Глухая темнота вдруг больно врезалась мне в глаза, застилая практически всё. Меня трясло, качало и било от судорог, и был я похож на упитого в усмерть бедолагу, который заливал своё горе алкоголем и пугал своим видом прохожих. Но мутило меня вовсе не от спиртного, а от воздуха, который терял пыль и вонь по ходу того, как близко я был к лесу. Сторожа в палатках дрыхли, обрадованные вестью о победе над русалками. Я заглянул в стоявшую на метраже палатку, и увидел что кто-то спал даже в обнимку с обнажённой женщиной. У них всё было в порядке, умаялись после пьянки и веселья. Я распинал тлевший костёр и раздул толстую яблочную ветвь, ещё не успевшую скукожиться в уголь целиком. Я должен был побежать, но некая тоска сковала моё тело, и я сел прямо на землю, и всё глядел на костерок. Ни одна мысль мне в голову не шла. Я не мог предположить зачем мне ещё вмешиваться в жизнь Элизабет, ведь мы отплатили друг другу сполна. Я не хотел мириться с этим положением из-за того, что всё вышло совершенно случайно. Я желал лучшего, но вышло боком, и очень горестно, что не одного меня это задело. Я нервно зачищал землю и копоть из-под ногтей, и тут только меня пробило на слёзы. Но голова моя была пуста и слёзы эти были от вселенской душевной усталости и дикой боли в глазах. И вновь я потерял счёт времени, просидев от силы минут пять, от яркого света огня мне вдруг почудилось, что скоро рассвет, и я уже никогда не догоню Элизабет. Здесь только появилась мысль о том, что она может быть сейчас с солдатами, что вероятно, и я бегу на верную смерть. Но пусть так, ведь мне же будет проще, и, умирая, я ещё смогу сказать несколько слов для неё. Сразу, вставая с места, я стал готовить, возможно, предсмертную речь. Поле ждало меня уже давно. Ещё днём я увидел, что оно разбухло грязью и гноем после дождя, в такое было гадко вставать даже в сапогах, ведь топкая земля, богатая трупными остатками, влекла в могилу и меня. Здесь не было святых захоронений, мертвецы спали беспокойно, костями своими кормя не то червей, не то самого Беса. И было это поле особенно страшно теперь, когда перейти его – означало выжить. «Ну то будет воля Божья, если утону...» – успокоил я себя и двинулся вперёд. И увяз через пару шагов по колено, но ниже того меня не тянуло. Мертвецы запугивали меня, не пускали к девчонке, но к себе не тащили. «Воля Божья» – слетало с моих губ, и чавканье под ногами вторило: «Воля Божья», и огонь на сырой палке в моей руке вытрескивал эти слова, и казалось сам Он говорил это в моей голове. И когда стало легче идти, я уж подумал, что теперь-то даже небеса за то, чтобы исполнить моё предсмертное желание и оправдать меня, но в самом центре поля мервящая гуща засосала мою ногу с гулким всплеском, и стала жидким, гнильным гуляшом заливаться мне в сапог. Я успел выдернуть ногу, и тогда обувка пошла в саму клоаку дьявольского кладбища. Оперевшись руками в некую спссительную твердыню, я смотрел на то, как из места, где остался сапог, шли огромные пузыри, своим существом напоминая урчание в животе. На сей раз монстр остался голоден, но подняв голову, я увидел, что ждёт меня ещё такая же часть поля, а я в самом его центре покинутый и ослабевший от страха. От ужаса я не сдержал кислой слюны во рту, она уже текла по шее вместе с потом и грязью, которой я себя мазал. Остальной путь пришлось преодолевать почти ползком, руками нащупывая опору, словно полз я не по земле, а по стене. Какой-то случай заставил меня поднять голову, и я заметил шевеление впереди поодаль по правую руку от меня. Тот человек или зверь мне напомнил Элизабет, ведь он также вылезал из грязи, как и я, и уже пытался скрыться в деревьях, но ни очертания, ни присущих ей повадок я не разглядел во тьме. Я полз с факелом, и ясно было, что она заметила меня, поэтому я засуетился, но чем больше усилий я прилагал к своим действиям, тем сильней я утопал в этом болоте, а осознание тяжести ситуации и пережитое давило на меня сверху, и вот уже я чувствовал, как облазит слизистая в горле и носу, воздухом я стал давиться и захлёбываться им, убивая силы на то, чтобы выбраться из могильной гущи, которая, словно оборегая от меня Элизабет, тащила меня обратно. Лес не становился для меня ближе, мне было холодно и страх я ощущал лезвиями на некоторых участках тела. Твёрдую почву я почувствовал не сразу, и ещё с пару метров прополз, ослеплённый страхом, задушенный и грязный. Из-за собственных всхлипов я не смог целовать землю, что очень хотелось делать, и просто лёг, сворачиваясь в беззащитную мишень для битья. Я не думал о том, как буду возвращаться обратно, я желал лечь и замёрзнуть насмерть прямо сейчас. Губы покрылись кровяной коркой, от того же сох язык и рот был полон грязных катышек и пыльно-кровяных сгустков и черепиц, которые то и дело приходилось сплёвывать, а они всё не кончались и резали дёсна. Снова стало темно, ведь там же я утопил свой факел и второй сапог, но об их потере я не берусь рассказывать, ведь я был шокирован тогда, и никого со мной рядом не было, чтобы заполнить промежутки моего беспамятства. Я добивал себя тем, что вынужден был продолжить свой путь, иначе я рисковал потерять рассудок и Элизабет, и не важно, что для меня в тот момент было дороже. Через каждые два шага я падал на деревья, рвал кожу рук и ступней в мясо, и тут же в раны затекала всевозможная грязь и пакость. Такая щиплющая боль напоминала мне о том, что я ещё не окочурился. Вероятно, тогда на меня никто не сумел напасть из-за того, что своим видом я вселял истинную дикость и страх. Я убирал волосы с лица и снова становился человеком, но до того лишь времени, пока я снова не запнусь о выпирающий корень, сотворённый не из дерева, а из векового камня, и патлы снова лезли в глаза. Приходилось идти наощупь, пытаться угадать куда именно она побежала. Вспоминая о своей медлительности я срывался на жалкое подобие бега, но оно обрывалось либо приступом тошноты, либо падением от бессилия. Уж сколько раз я в темноте врезался в стволы, сколько веток меня отхлестало по лицу. Страшнее всего было слышать хруст своих пальцев на ногах, когда я вновь ударялся обо что-то, не видя дороги, однако я уже не чувствовал боли ниже пояса, и ноги меня не держали. Тогда я упал и вслушался в своё дыхание и биение сердца. Приблизится утро, проснутся от кошмара чудовища, и поймут, что я обычный, жалкий заблудившийся, и рестерзают меня. И мне же лучше. – На то воля Божья... – Сгинь! – вскрикнула она с попыткой в слезливость. – Изыди! Отстань от меня! Оказалось, что некая блаженная мощь вывела меня к Элизабет. Я не видел её, но мотающийся из стороны в сторону силуэт возникал среди деревьев. Она плакала так, словно я уже вцепился ей в горло и душил, но у меня и в мыслях не было, я сидел без сил, пытаясь разглядеть её во тьме. Кроны деревьев не пропускали даже сопливого света вышедших звёзд, и оставалось надеяться только на осязание и слух, а неумение дышать и плакать выдавало Элизабет как нельзя лучше. Она застыла, видимо, в страхе, что я могу встать в любой момент и легко догнать её, в таком случае ей было бесполезно бежать. Я не стал ей говорить о том, что я не в состоянии двигаться. – Оставь меня! – я попытался вставить слово, но она повторила свои слова громче. Мёртвое нутро её паниковало. – Тебе всё мало? Хочешь всех убить? Мне нечего было ответить. Я забыл все те слова, что готовил для такого случая. Грудь моя вздымалась, как у подбитого умирающего зверя, и от того больнее было дышать, а ведь ещё хотелось плакать, от чего, казалось, потрескаются рёбра и разорвутся лёгкие. Она всё спрашивала меня хочу ли я расправы над ней. Глаза мои безвольно смыкались, и всё тяжелее становилось думать. Страх передо мной совсем сковал её. Скорее то был не страх, а понимание своей слабости. Она, как жертва, держалась на расстоянии, не осознавая того, что уже могла сбежать от меня сотню раз, и я молчал, чтобы она стояла дальше, пока я скоплю сил. Тогда я даже не знал что быстрее произойдёт: новый прилив или моя смерть. Я наконец стал ощущать боль, и болело абсолютно всё: и мясо, и кости, и раны, и ссадины, ожоги, и, возможно, поломанные пальцы ног. Мне нельзя было показать своей слабости, ведь в любом случае она окажется быстрее меня. Прошло около десяти минут с тех пор, как я наткнулся на неё, и она продолжала шататься на месте, повернувшись ко мне лицом, которого я не видел. Издав сдавленный крик, я поднялся, но сделал это почти точно, как здоровый человек, чтобы не оказалось сомнений. Я пошёл на неё, и тут она зашагала от меня. – Оставь меня! Я уже умираю! – взмолилась она. Но я не придал значения её словам. Чтобы передвигаться, мне приходилось толкаться от дерева к дереву, переступая на изношенных пятках, но она не бежала, а пятилась, позабыв себя, исходилась плачем. – Послушай... – засипел я, но силы в голосе уже не было, и она это поняла. Но я свой голос принял быстрее, поэтому схватил её за руку и повалился от того, как она дёрнулась в сторону. Нечеловеческим рёвом она стала просить о помощи и биться, как бился я об Альфреда. Но её человеческий облик быстро вынудил её замолчать, ведь если какой лесной житель выйдет на её крик, то он убьёт обоих. Мы теряли достаточно времени, я всё слабел, но удерживал её своим весом. Элизабет билась подобно пташке, которой камнем прижали хвост к земле, но у неё даже чирикать не было возможности. – Меня послушай! – выдавил я из себя. – Я не хотел всего этого! – она стала перебивать меня, но я собрался с мыслями и продолжил слабо. – Мне не было нужды вредить тебе и теперь я бежал за тобой не для того, чтобы убить... – Я умираю... Я снова не стал её слушать, посчитав её слова за попытку отвязаться от меня. – Я дал тебе снотворного тогда, чтобы не тащить тебя туда, где казнили в тот день ведьму. Я пытался скрыть это! Я не хотел тебя пугать и теми днями, что вышли дрянью. Я не звал солдат! Я не звал... Послушай! – я вдруг вцепился в её скользкое от её же холодной крови платье, ощутив что пальцы мои ослабевают. Она снова забилась, но я снова придавил её. Я только понял, насколько всё это время она была слаба, что даже в таком положении, я мог справиться с ней. – Быть может во всём случившимся моя вина! Быть может... Но я не желал! Я лишь писал книгу... О тебе, о вас, о чудовище! Остановись! Она рвала подол своего платья из моих рук, но я теперь держал её за ноги, от чего она упала возле меня и горько заскулила. – Ты ведь не теряла веру всё это время. Поверь мне, ведь если б я хотел... – ...то убил бы давно. – закончила она за мной дрожащим голосом. – Всё. Уже достаточно. Она не стала более пытаться сбежать, хотя пальцы мои окоченели и держать её более не смогли. Я не подумал о том, куда она бежала так сильно, я всё считал, что ей было страшно, что я был ей противен. Теперь я был прощён через силу, но что-то не давало мне покоя. Ведь я забыл о главном. Время кончилось.