Личный водитель

Просыпается Чон от боли во всем теле. Издавая тихий, болезненный стон, он приоткрывает глаза, привыкая к тусклому освещению, что льётся из лампы на стене. Чон быстро осматривает помещение, где находится, но взгляд не цепляется за что-то интересное. Как и во всех больницах стены были окрашены в приятный бледно-жёлтый цвет, белый потолок без трещин или других дефектов и большое окно с неплотно задвинутыми голубоватыми шторами. Через щель между занавесками можно увидеть темное небо, усыпанное звездами и луной. Вдруг его больную руку крепко сжимают, отчего он тихо начинает скулить. Посмотрев на того, кто это делает, парень удивляется, что не заметил эту до боли знакомую макушку раньше. Хосок пытается аккуратно высвободить свою ладонь из захвата, но не может, ведь старший не отпускает, а после ещё сильнее сжимает её, подкладывая под влажную щеку, шепча во сне: «Только выживи…». У него сердце сжимается от такого Юнги. Он никогда не видел его настолько уязвимым и открытым, потому что тот всегда старается на публике казаться холодным, а рядом с близкими людьми не показывает эту боль и отчаяние, что переполняет сердце. Хочется вечно быть рядом с ним и охранять от всей жестокости этого мира, но Чон помнит о своем решении уволиться. Тяжело вздохнув, Хосок чуть приподнимается на подушке, удобно устраиваясь полусидя. Нежно перебирая мягкие пряди Юнги, он начинает думать о своей дальнейшей жизни и о том, чем будет заниматься в свободное, от написания песен, время, которое тратил на работу водителем. Парень настолько погружается в свои мысли, что не замечает, как просыпается Мин. — Ты… очнулся? — дрожащим голосом спрашивает старший, инстинктивно сдавливая его руку сильней, потому что страшно, что это очередной его сон. — Да, — слабо улыбается Хосок, вытирая влажные щеки Юнги, и поглаживает после одну, надеясь, что ему за это не попадёт, — Почему ты плакал во сне? Кошмар? — Что? — непонимающе произносит он, шмыгая носом. — У тебя слезы на щеках, — поясняет Чон, наслаждаясь таким парнем, но после не выдерживает и мягко просит, кусая губу, — Отпусти, пожалуйста, руку, хён. Я пока не мазохист. «Ага, как же. Влюбиться в натурала, чем не мазохизм?» — мысленно добавляет он для себя, чуть хмурясь. — Ой. Прости. Я не специально, — виновато бормочет Юнги, разжимая пальцы, но его руку не отпускает, поглаживая, — Мне снилось… детство. — Что? Разве оно у тебя было плохим? — шёпотом спрашивает Хосок, сам сжимая его ладонь теперь и прикрывая глаза. Усталость наваливается снежным комом, и держать их открытыми сложно. — Я позову врача, — переводит тему Мин и выбегает в коридор, потому что пока не готов рассказывать это ему. Пока старший ходит за врачом, Хосок успевает задремать, но с приходом доктора приходится открыть глаза. — Как вы себя чувствуете? — звучит закономерный вопрос, только отвечать не хочется, да и сил нет. — Нормально, но живот и рука побаливают. Еще слабость. Не очень сильная, но ощутимая, — тихо отвечает Чон, чуть хмурясь и глядя на Юнги у стены. Он что-то забыл, но что? — Так… — врач просматривает показатели и капельницу, кивая себе, — Сейчас отдыхайте, а вечером вам поменяют капельницу и сменят повязки. — Хорошо, — выдыхает парень, приподнимаясь ещё выше, и смотрит, как мужчина уходит, а Мин садится на стул около кровати и рассматривает его. У него что-то на лице или он сказал что-то не то? — А сколько я был без сознания? И сколько ты уже здесь, хён? — Три дня, но если быть точным, то три с половиной, — задумчиво тянет Юнги, продолжая его разглядывать, а после убирает пряди со лба младшего, чтобы те не закрывали глаза. — Что?! — шокированно шепчет Хосок и старается не краснеть от такого внимания к себе, потому слишком ново всё это, — Так долго? И ты здесь столько же? — Да, — осторожно кивает Мин, широко улыбаясь и надеясь, что так младший злится не будет, — Ты ведь не злишься? — Почему я должен сердиться? Или ты даже домой не ходил? — щурится Чон, а после нервно шепчет, сжимая руки и вспоминая, что не давало ему покоя, — А как же Шуга? Как же он без меня? Чёрт… — А кто такой Шуга? — не обращая внимания на боль внутри, что разлилась от слов Хосока, ровно спрашивает Юнги. Он как-то не подумал, что у того может быть кто-то, ведь куда-то парень спешил после работы, — Возможно, что не уходил. Чисто теоретически, возможно. — Это мой щенок. Я его нашёл месяц-полтора назад. Хён, ты можешь его покормить? Пожалуйста. Он уже три дня ничего не ел. Я сделаю, что угодно после. Только покорми его, пожалуйста, — умоляюще смотрит на него Чон, слегка подаваясь вперёд, — И как только я выйду из больницы, ты у меня получишь за то, что не ходил домой. — Но… ладно. Я схожу, — кивает Мин, облегченно выдыхая. Он не занят, но и шансов как таковых мало, ведь на работу набирали натуралов... — Хорошо. Только выздорови быстрее, ладно? — Конечно. Ради этого я быстрее поправлюсь. А ещё дай мне, пожалуйста, мой рюкзак. Там ключи от дома, — Чон указывает на портфель, лежащий на стуле в углу комнаты. — Держи, — старший протягивает ему ранец и садится на край широкой кровати, расслабленно улыбаясь, — Я рад, что ты пришёл в себя, Хо. Чон копается в содержимом рюкзака, а после вытаскивает оттуда ключи с брелком в виде скрипичного ключа, и широко улыбается парню. Так хочется обнять его сейчас, но рисковать он пока не хочет. — Вот, — говорит Хосок, протягивая ему ключи, и ловит его ладонь, сжимая в своей, — Корм в холодильнике, мой адрес ты знаешь. Прости за беспорядок заранее. Я, когда к тебе выезжал, не успел прибраться. — Ничего страшного, — еле слышно шепчет Юнги и шмыгает носом, — Прости, пожалуйста, Сок-а. Это моя вина. Не попроси я тебя тогда поехать за мной, ты бы не пострадал. Прости... Чон шокированно смотрит на него, садясь ровно, хоть и через боль, но не может ничего сказать. Он и подумать не мог, что Мин начнет винить себя, ведь это был несчастный случай. Видя, как по щеке старшего катится слеза, Хосок спешит его успокоить: — Хен, не переживай. В этом нет твоей вины! — замечая, что реакции нет никакой, парень вытирает влагу с его щеки, — Хён! Посмотри на меня, — Юнги поднимает глаза, но слёзы не прекращаются, как бы он не хотел их прекратить. За все годы выдержки ему удалось выстроить ледяную стену, за которой почти скрывались все эмоции, только вот младший её растопил. Хосок большими пальцами стирает их, нежно улыбаясь и шепча — Ты не виноват. Никто не виноват. Понимаешь? Это был лишь несчастный случай. Я жив и снова с вами, и уж тем более не злюсь. Слышишь? — Мин слабо кивает, прижимаясь к его ладони, — Вот и отлично. А теперь иди и покорми моего щенка, а то без тебя он с голода помрет. — Хорошо. Может, позвонить Джуну, чтобы тебе не так скучно было одному? — тихо спрашивает старший и осторожно обнимает его, чтобы не сделать больно, — Спасибо, что выжил. — Давай. Я буду только рад, — широко улыбается Хосок, обнимая его в ответ, и прикрывает глаза от того, что даже от таких объятий тепло разливается внутри, — Спасибо, что всегда был со мной.

***

Уже через пятнадцать минут счастливый Намджун аккуратно обнимает Хосока. Юнги, убедившись, что всё нормально, уходит кормить маленький комок шерсти, которого приютил парень. Нет, он не ревнует. Ни капли. Это было бы очень глупо с его стороны. Только так и есть. Тот живёт с таким прекрасным человеком, а Мин видит его лишь в рабочее время. Агхр. Намджун удобно устраивается в ногах парня, расспрашивая его обо всём, и начинает рассказывать историю, когда Чон вскрикивает. — Что случилось? Где-то болит или что? Что-то не так? — взволновано спрашивает Ким, вскакивая с кровати и готовясь уже бежать за врачом. — Н-ничего не болит, — чуть не плача, говорит Хосок, и колотит здоровой рукой по матрасу, будто желая провалиться сквозь него. А почему будто? Так и есть, — Хён… Что мне делать?! Он ведь меня теперь возненавидит. — Ты о чем? — непонимающе спрашивает Намджун, прикладывая ладонь к его лбу. Вдруг, жар? — Юнги пошел ко мне домой. Мало того, что у меня там беспорядок, так еще и тексты везде разбросаны, — хнычет Чон, сжимая его руку своей, и заглядывает в глаза, надеясь, что до того, наконец, дойдёт. — Какие? — чуть хмурится Ким, садясь рядом с ним, и гладит успокаивающе по ладони, — Не переживай. Ну, увидит он их. И что? — Моих песен, — совсем разбито шепчет младший, и утыкается лбом ему в плечо. — Тем более. Юнги ведь тоже пишет. Может, ему понравится? — не понимая ничего, говорит Намджун и поглаживает по голове, — Да и чего в твоих текстах может быть плохого? Я ведь слышал уже их. — Эти тексты посвящены ему, Джун...

***

Юнги спокойно доезжает до дома Хосока, которым является обычная девятиэтажка сероватого цвета. Поднявшись на лифте на восьмой, он подходит к синей двери и открывает её ключом. Только Мин заходит внутрь, как к нему подбегает маленький белый комок с черными пятнышками на лбу и начинает тявкать, поднимаясь на задних лапках. Улыбнувшись, Юнги присаживается на корточки и гладит это чудо, приговаривая всякие милости. Подняв Шугу на руки, он идёт искать кухню и посмеивается, чувствуя шершавый язык на щеке. — Какой ты ласковый, малыш, — улыбается шире парень, осматривая квартиру. Та оказалась светлой и уютной, чего Мин и ожидал. Стены персикого цвета, паркетный пол и большие окна — идеально подходят такому человеку, как Хосок. Беспорядка, который уже успел десять раз представить себе старший, не было, ведь обнаружились только коробки из-под новой аппаратуры, купленной в день аварии, да и письменный стол, заваленный исписанными листами. Разве это беспорядок? Увидев кухню, Юнги несёт свою мягко-пушистую ношу туда, не желая отпускать щенка. Почему-то тот казался воплощением Хосока. Такой же мягкий и нежный, а ещё энергичный. Всё же отпустив его на пол и открыв холодильник, он достаёт оттуда корм и насыпает в мисочку, добавляя после ещё и жидкий. Пока Шуга кушает, Юнги решает посмотреть, что это за листы на столе. Да, не очень красиво трогать чужое, но это просто любопытство. Сев на удобный стул, он берёт первую бумажку, которая исписана мелким «Agust D». Почерк младшего такой красивый и ровный, что заставляет улыбнуться. На следующем листе написан текст какой-то песни. Прочтя его, Мин задумывается. Видимо, Хосок влюблён в кого-то, но чувства не взаимны, раз в тексте описана несчастная любовь. Читая следующие тексты, Мин лишь удостоверивается в этом. Они все посвящались кому-то, только имени не упоминалось, как и детального описания внешности, чтобы понять, кто это. Как понять, если у половины страны тёмные глаза, в которых можно утонуть, и лисий прищур глаз с бледной кожей. Он таких не знает. Внутри сердце покрывается мелкими трещинами от понимания, что Хосок уже любит кого-то. Скорей всего, это добрая и умная девушка, потому что нанимал Мин человека традиционной ориентации. Каким же глупцом надо было быть, чтобы влюбиться в натурала? Таким, каким является сам он. Тяжело вздохнув, парень берёт последний текст, складывая сначала остальные в осторожную стопку. Почему-то внутри всё наполняется страхом от того, что он там прочтёт, но в то же время любопытство подгоняет сделать это быстрее. Перейдя ко второму куплету, Юнги напрягается. Эта лирика отличается от других. Она была пропитана болью, тоской и... разлукой? Будто его разлучили с тем, кого он любит. От этого становится почему-то больнее. Дойдя до конца, Мин жмурится, сжимая руки до побеления костяшек. Такого не бывает. Ему это снится. Все, что сейчас происходит, лишь его сон, смешанный с мечтой и нездоровой влюблённостью, ведь реальность жестока. Ущипнув себя, Мин открывает глаза и видит те же строчки, от которых внутри взрывается вселенная и растекается какой-то патокой:

«Ты мой личный сорт героина, Я нуждаюсь в тебе… Мин Юнги…»