Три ночи

«Я презираю себя. За то, что влюбился в тебя когда-то». Эти слова крутились и крутились в голове Китти, звенели в ушах, перекрывая её же рыдания. Она навсегда останется несчастной. Они оба останутся несчастными, из-за неё. Уолтер никогда не простит ни её, ни себя. В лучшем случае они мирно разведутся, когда его боль и презрение остудит холодный здравый смысл. Может, она даже снова выйдет замуж. Но никто на свете не будет любить её так же сильно, как прежде любил Уолтер. Китти вдруг поняла это мучительно, безжалостно ясно. У них ведь могла быть другая жизнь – хорошая. Если б Китти не ожидала, как дурочка, что страстные чувства нагрянут немедленно, окончательно и бесповоротно, а додумалась начать с уважения. Вслед за уважением, глядишь, подтянулась бы симпатия, потом привязанность, а там и до любви недалеко. Что теперь толку сокрушаться? Всё равно ничего не изменишь. Слёзы иссякли. Китти сидела на кровати, бесцельно пялясь на свои ноги. Левую украшал роскошный набор синяков. Пару дней назад Китти навернулась с крыльца. Синяки уже подтаяли, по краям их окаймляла желтизна. На боку и животе, куда также пришёлся удар от падения, тоже всё постепенно заживало. Китти вдруг стало холодновато, появился слабый озноб. Он быстро прошёл, она подумала, что это из-за нервов, погасила лампу и легла спать.

ххх

На следующий день Китти решилась: будь что будет, она пойдёт в монастырь и предложит свою помощь, любую. Что угодно, лишь бы чувствовать себя полезной. Лишь бы доказать Уолтеру и, главное, себе, что не такая она никчёмная дрянь. Она отправится к настоятельнице завтра же… Если, конечно, не разболеется. Сегодня Китти знобило сильнее, и живот стал побаливать. Боль немного напоминала ту, что предшествует месячным. Кстати, и впрямь уже пора. К вечеру у неё был серьёзный жар, и боль усилилась. Заглянул вернувшийся Уолтер, которому, наверное, ама сказала о плохом самочувствии хозяйки. Китти с мрачным удовлетворением отметила, что он обеспокоен, хоть и пытается это скрыть. - Что с тобой? – Он остался в дверях, однако глядел на неё, лежащую в постели под двумя одеялами, пристально. - Может, холера? – хмыкнула Китти. Ей хотелось, чтоб он за неё испугался. Но Уолтер и бровью не повёл. - При холере температура тела понижается, а не поднимается. И ты наверняка знаешь об этом. Он ушёл, прикрыв за собой дверь тихо, но плотно. Признаться, не очень-то ему нравилось, как Китти выглядела. Возможно, она умудрилась простудиться. Не исключено, что подхватила лихорадку. Ночью Уолтер проснулся от её стонов. Кое-как оделся и, прихватив лампу, пошёл в спальню жены. Постучал. Ответа не было, стоны затихли. - Китти. Ни звука, но Уолтер не сомневался, что она не спит и попросту не хочет его видеть. - Китти. - Уходи, - голос был измученным. Уолтер открыл дверь и вошёл. Сейчас он действовал как врач, а не как муж. Поставив лампу на тумбочку подле кровати, без лишних реверансов присел на постель. Выглядела Китти хуже. Бледная, мокрая от пота, с ярко обозначившимися тёмными кругами под нездорово блестящими глазами, она лежала, свернувшись калачиком, кажется, уже под тремя или четырьмя одеялами, и безрезультатно пыталась справиться с бившей её дрожью. Пощупав лоб Китти, Уолтер убедился, что жар у неё очень сильный. - Что случилось? Китти хотела съязвить, мол, мы же выяснили, что не холера, вот и радуйся. Но оказалось, она слишком слаба и напугана, чтоб огрызаться. - Живот болит. - Где именно? Тошнота есть? – Он попытался ненавязчиво заставить её перевернуться на спину или хотя бы распрямиться. – Ты ела что-то подозрительное? - Если б я считала что-то подозрительным, я не стала бы это есть! – огрызнулась-таки Китти и тут же уткнулась лицом в подушку, тщетно силясь унять очередной стон. - Боль острая? Тупая? Режущая? Ноющая? – Уолтер проявил больше настойчивости, и Китти вытянулась. - Сначала была тупая, а теперь и острая, и ноющая… Очень острая. - В её глазах сверкал страх, близкий к ужасу. Прежде чем Уолтер успел спросить что-то ещё, Китти сама сказала: - Я упала с крыльца дня три-четыре назад. Споткнулась и скатилась по ступенькам. – Стиснув зубы и всё же издав жалобный писк, Китти приподнялась, задрала до груди ночную рубашку. Следы ушибов были ещё заметны. Уолтер знал симптомы разрывов внутренних органов и торопливо задал несколько вопросов. Ответы мало соответствовали ожидаемым признакам. И тут его будто молнией ударило. - Китти, - Уолтер облизнул губы, нахмурился, - ты можешь быть беременна?

ххх

Единственный приличный акушер в Мэй-Тан-Фу скончался ещё до приезда Фэйнов. Одна повитуха лежала с холерой, другую уже вызвали на роды. Уоддингтон, разбуженный Уолтером и вместе с невесть где добытым Сун Чином отправившийся в город за помощью, обратился к монахиням. Многие из них до пострига были деревенскими девицами из больших семей и разбирались в делах, связанных с деторождением. До рассвета к Фэйнам прибыли две монахини. Одна совсем молоденькая, вторая, наоборот, в почтенном возрасте; обе определённо знали, что делать. Младшая, вдобавок, говорила по-английски. Они затребовали чистую воду, тряпки, ещё что-то. Уолтера выпроводили из спальни. Уоддингтон остался с ним в гостиной, Сун Чин ждал снаружи. Слышно было, как Китти ласково уговаривали, сама она уже не стонала, а плакала и подвывала. Уоддингтон пытался успокоить и ободрить соседа. На все слова Уолтер едва заметно, машинально кивал. Увещевания отлетали от него, словно горох от стенки. Уоддингтон невольно задался вопросом: а переживает ли доктор Фэйн вообще? Может, он тайно радуется? Нет, глупости. Уоддингтону самому предположение показалось кощунственным. Доктор скрытный парень и не выставляет эмоции напоказ, а когда не видишь того, что ожидаешь увидеть, воображение изобретает объяснения. Раздался крик Китти. Вопль, полный дикой, чистейшей боли. Сидевший на табуретке Уолтер дёрнулся, взгляд метнулся к запертой двери. Уоддингтону подумалось, что доктор едва сдерживается, чтобы не вскочить и не кинуться туда. Притом лицо Фэйна по-прежнему ничего не выражало, лишь в глазах промелькнуло беспомощное отчаяние. Китти вопила снова и снова, задыхаясь от ужаса и слёз, но не затихая. Даже больные холерой не кричали так страшно. Это продлилось секунд десять, может, пятнадцать, но Уоддингтону показалось, что минула целая вечность. А что показалось Уолтеру, оставалось только гадать. Дверь открылась, вышла старшая монахиня, вытирающая перепачканные кровью руки о полотенце. Всего на пару мгновений Уолтер увидел за её спиной Китти. От пота волосы у неё были мокрыми, точно она искупалась, бледность не исчезла, но теперь разительно контрастировала с краснотой на кончике носа и под веками. Выдохшаяся и истерзанная, Китти плакала, зажмурившись и в изнеможении откинувшись на подушку. Потом открыла глаза, и их с Уолтером взгляды встретились. Но уже в следующее мгновение дверь захлопнулась.

ххх

- Надеюсь, ты доволен. – Китти говорила устало и вяло, но оттого не менее выразительно. – Они сказали, что я больше не смогу иметь детей. – На самом деле монахини сказали, что она ещё десятерых родит при желании, но после пережитого кошмара ей хотелось одного – задеть Уолтера посильнее, даже если придётся чудовищно солгать. Совесть пока отсиживалась в тёмном углу, куда её загнали телесные страдания. – Ну что, счастлив? Сёстры ушли несколько часов назад, Китти удалось немного поспать, и ныне она чувствовала себя гораздо лучше - физически. Только по-прежнему содрогалась от перенесённого и автоматически сделала виноватым мужа. Полусидела, опираясь на приставленную к кроватной спинке подушку, и озлобленно смотрела на Уолтера. Уолтер стоял посреди комнаты и не выглядел ни раскаивающимся, ни виноватым, подпитывая этим бешенство жены. - Ребёнок был мой? – ровно спросил он, прекрасно выдерживая ненавидящий взор супруги. - Естественно, твой! Я не такая дура, чтоб не принимать меры против беременности от любовника! – Вообще-то, именно такая, но сейчас это неважно. Всё неважно, кроме того, через что ей пришлось пройти. На лице Уолтера не дрогнул ни один мускул. - Наверное, тебе стоит поесть. Попросить аму приготовить что-нибудь? От его непоколебимого спокойствия Китти рассвирепела окончательно. Она схватила стакан с водой и запустила в мужа. Попала не то в грудь, не то в плечо, однако получилось не столь зрелищно, как ей представлялось. Стакан разбился вовсе не об Уолтера, а о пол, «отскочив». Для Уолтера весь ущерб ограничился намоченной рубашкой. - Убирайся! - Как скажешь, - флегматично произнёс бактериолог и вышел.

ххх

Сначала Китти отказалась возвращаться в Шанхай потому, что не хотела облегчать Уолтеру жизнь – пусть смотрит на неё и не забывает о случившемся. Правда, метод практически сразу доказал свою неэффективность. Похоже, у Уолтера было столько работы, что времени на сожаления не оставалось. Очень скоро совесть Китти выбралась из тёмного угла и гордо расправила плечи, вдобавок, зараза эдакая, приволокла с собой здравый смысл, и вдвоём они произвели на свет чувство вины. Уолтер не толкал её с лестницы, его там и близко не было. С таким же успехом Китти могла упасть и в Шанхае, и в любой другой точке планеты. А она спустила на него всех собак, ещё и художественного вымысла наплела. Жестокого вымысла. Теперь ей страстно хотелось признаться во лжи! Признаться и попросить прощения, тем более что она видела, как он выкладывается, чтобы спасти других. Но не хватало смелости, и потому Китти подспудно убедила себя, что не столь уж это значительно. Уолтеру наверняка всё равно, он, поди, уже и не помнит, разум забит совсем другими хлопотами. Она стала помогать в монастыре, как и собиралась ранее. Насколько же разительно преобразилось её отношение и к самой себе, и к мужу! Его отношение тоже сделалась другим. Иногда ей казалось, что они практически друзья. Например, за вечерним разговором в гостиной, когда Китти припомнила Уолтеру жуткие марш-броски по музеям Венеции, а он не обиделся (да она и не собиралась обижать), грустно улыбнулся и сказал: она права, глупо было искать друг в друге свойства, которыми они никогда не обладали. Однажды она поймала себя на мысли, что хочет большего. Особенно ярко чувство вспыхнуло ночью после того, как Уолтер загородил её собой от толпы, так безнадёжно, но так отважно. Когда они вернулись от Уоддингтона, Китти готова была ему на шею кинуться (Уолтеру, конечно, а не Уоддингтону) или хоть дать знак - чётко показать, что он ей нужен. Может, сознаться, наконец, в обмане, за который нынче себя проклинала на все лады. Но Уолтер едва глянул на неё, идя к себе в спальню, а переступив порог своей комнаты, сразу закрыл дверь. Не успели беспорядки в Мэй-Тан-Фу толком утихнуть, как ситуация резко усугубилась потоком «холерных» беженцев, дело дошло до вмешательства военных. Беженцев кое-как собрали в лагере за городом, и Уолтер отправился туда. Полторы недели Китти изводилась от неизвестности, довольствуясь скупыми весточками, которые порой приносил Уоддингтон. Когда Уолтер вернулся, Китти была счастлива почти безумно – просто оттого, что он живой, пускай осунувшийся и вымотанный до предела. Однако их отношения мало изменились. Холера стремительно угасала, вскоре речь шла уже об «остаточных случаях заболевания». Эпидемия закончилась. Настала пора готовиться к возвращению домой.

ххх

Завтра предстоит собирать вещи. Китти не понимала, что вызывает у неё эта мысль – радость или сожаление. Дело близилось к ночи. Уолтер сидел в кабинете, то бишь оборудованном под кабинет сарайчике. И чем он там занимается, теперь, когда эпидемии нет? …При свете керосиновой лампы Уолтер невозмутимо и старательно что-то писал. Наверное, какой-нибудь отчёт. - Я иду спать. Он вздрогнул, услышав Китти. Видимо, настолько погрузился в отчёт, что не заметил её прихода. Неохотно оторвался от своего занятия и поглядел на жену с недоумением, мол, ему-то она зачем об этом докладывает? - Тебе что-нибудь нужно? – рассеянно спросила Китти, с каждой секундой чувствуя себя нелепее и нелепее. - Нет, спасибо, - коротко ответил Уолтер, вернувшись к записям. - Что ж… Доброй ночи. - Доброй ночи. - Он даже головы не поднял. От подобного пренебрежения Китти захотелось плакать. Она сжала губы, резко развернулась и пошла обратно в дом.