Оттенки оранжевого

— Имя, – бросает женщина отрывисто, точно ветвь иссохшая надломилась. — Григорий. — Победоносец, значит. Верующий ты или нет, но лучше бы тебе помолиться, чтобы значение оказалось вещим. Григорий стискивает подлокотники кресла и выпрямляется – «жердь, что ли, проглотил?» фыркает Ангелина, кажется, Евгеньевна, стукнув тростью об пол, спасибо, хоть не по спине: насколько Локтев успел понять ректора сумасшедшей библиотеки, она способна и не на такое. Вытянут по струне, замер в напряженном ожидании, и обжигает металл лопатки, грызет неясной коликой: черт разберет, затекли или застудились мышцы. Кадык подкатывает к подбородку, замирает под челюстью и ухает шумно в родную ложбину. Меньше всего Григорий желает заложником обстоятельств стать – теперь же волен лишь выбирать, насколько достойно войти в транс. (из которого может не выйти, не выбраться, не вернуться) Стоящий рядом с ректором индивидуум улыбается то ли смущенно, то ли виновато, быть может, извиняясь даже – Григорий не совсем понимает, за что. Бесформенный балахон с засаленными рукавами и потертостями на локтях, штаны впору перекраивать в парашют, шлепанцы куда более уместны на пляжу, да хоть бы на даче – и как ему, юродивому, не мерзло в бункере, отчего зябкость оцинкованного пола не гложет почти босых стоп, – здесь же они, инородные, пестротой бросаются в глаза ярче прожекторов мертвенных, льющих неясный свет из швов-стыков стальных пластин. Самая реальная, если задуматься, деталь в проклятом месте – нить к миру прошлому, к жизни прежней. Выразительнее нелепой обуви только волосы незнакомца – поразительно ухоженные вопреки захолустной наружности, яркие до невозможности, не иначе как крашеные; Григорий в телесных модификациях не искушен, но отчего-то уверен, что естественный цвет таким жгучим не бывает. — О, – тихо смеется этот богемный экспонат, уловив изучающий взгляд, – в них сила моя. Которая сейчас будет очень кстати: доверься ей – и я проведу тебя по Костяному Дому. Сомкнувшиеся наручники в высшей степени располагают к доверию. (щелчок выстрелом грянул, ей богу; «как на войне оказался», мелькает на периферии сознания, и Григорий неожиданно понимает, что союз здесь ни к месту) Последнее, что он видит перед нахлынувшим забытьем – горящие в бледном свете ряды заклепок, вызывающие настойчивые ассоциации с обшивкой самолета. *** время застыло. замерло. сгустилось, дрогнуло и взорвалось. юноша падает на колени – в ладони впивается мелкий гравий. небо повисло меж сном и явью. разномастный щебень вокруг. нет холода. ветра нет. нет начала, конца не видать. белизна. не от снега первого, не короне подобна солнечной. глаз не слепит, взор не режет. белизна чужая. без кульминации она и без дна. юноша руками перебирает почву – меж пальцев сыплются позвонки, фаланги, вострые копчики-треуголки. не щебень. не гравий. юноша черпает горстями могильник – сквозь ребер спицы вьются дугой хребты, меж клиньев-плюсен распускаются суставы, воронка таза выныривает из-под полога. юноша отстраняется. распрямляется порывом резким. алебастру костному нет предела. счета нет жертвам Дома. имена их времени старше. деяния их забыты более, чем выбелены остатки плоти. шорохи поля хищного – их удел отныне и естество. юноше белизна теперь выедает глаза. в мысок толкается череп надтреснутый. темень сочится из сгнивших провалов. вскипает на обнаженных висках. толчками рваными меж зубов вываливается. подползает, тянется, множится. костей рассадник пьет ее жадно. назад – в небытие сорваться. в сторону – захлебнуться исторгнутой вечной ночью. вперед – отдаться на волю рока. юноша делает шаг. темнота обретает форму. по голенищу шлепки влажные – хватка теней смыкается постепенно. вверх. к предплечьям тисками шероховатыми. выше. холодом вязким по шее. увещевают: «останься, Григорий, и расскажи нам о мире далеком останься – клятвой кровавой ты с нашим родом теперь повязан останься – грядущее предрешено все равно будешь наш, Григорий отсрочка избавлению не чета останьсяостаньсяостаньсяос…» гонят: «возьмем свое, возьмем непременно, не упустим, дыханием нашим утроба твоя наполнится, нутром не в землю родную ляжешь, не к праху отцов возвратишься, среди нас останешься, Домом нашим станешь, продолжением рек его и рокотом Цветных потоков сделаем совершенным бессмертным станешь вечным обратишься нам подобным переродишься вечнымвечнымвечнымсовершеннымсоверш-» разверзаются: «победоносцу нет сражаться нужды – победоносцу некого повергать враг лица не имеет – к нему не примериться у нас нет наружности, плоти нет и сосуда есть суть наша суть – твое бытие наше лицо – полог твоих снов, горнило кошмаров и тягость стремлений отдайся нам доле лучшей вверься» юноша в бег срывается. по бесконечности вверх – прямою дорогой в жерло. Дом живой. дышит. ощущает. ворочается. Дом охотится. «без имени-памяти-времени-страха-боли! отдайсяотдайсяотдайсяотдайсяот—» белизна довлеет чернильной дланью. палитрой щерится. череп вспучивается. разрастается. небеса заслоняет. нависает. глазом глядит-воронкой, изрыгает беснующихся тварей. скалится. пожирает. юноша не разбирает пути – юноша подвешен меж твердью и небывалым. смыкается безграничность. Дом переваривает. юноша видит двери. проемы в пустоте обрамлены всполохами потусторонними, мороком хладным веют. разверзаются беззвучно – белизна звуки скрадывает. под когтями чернильных гончих смыкаются оглушительно, стены метафизические сотрясают. ребристое нёбо черепа склоняется ниже. дышать труднее. путы вязкие раздирают плоть. ступни истерты в кровь. испарина солью глаза жжет, струится горечью по губ уголкам. разум повинуется с надсадным скрежетом – разум не юноше принадлежит. юноша не верит себе – впервые в жизни. юноша от тела собственного подвоха ждет – как никогда раньше. реки ржавые. муть огненная. мир пламенеет. не солнце и не костер, а между. упасть в прореху оттенка охры. добро пожаловать в семью смертников. *** — Так, значит, у тебя оранжевый? — А слухи разносятся быстро, я погляжу. Близость кончины к покровам тайн не располагает? Новоявленный знакомый – коллега, партнер, вдобавок к прочему еще и сосед, – поправляет очки и фыркает. — То не слух, а важная информация, темнить которую бесполезно. И опасно, если мое мнение тебе интересно. Длинные патлы из-под тряпичной банданы отчего-то напоминают Грише о Соловье – не человеке вовсе, как оказалось. Маг зелени наблюдателен; набирает было в грудь воздуха, дабы разразиться отбривающей тирадой – или, не исключено, дать объяснения, – но Локтев перехватывает его полет мысли. – И у тебя в них, что ли, сила сокрыта? – А вдруг, – расслабленно опускает плечи знахарь; не придирается новичок к наружности – и будет с него, а за спрос, как известно, в переносицу не стучат. – Метко ты, ржавый, да что-то я не видел, чтобы целился. Как прознал? – кидает Январь будничным тоном, с миной самой серьезной, но Григорий точно знает, что шутит лекарь. Обстановку разряжает, не иначе; все лучше, чем толковать про неизбежность да силиться подбодрить. – Чутье у меня на разного рода мистицизм, – с не менее каменным выражением отвечает Локтев, подхватывая компактный рюкзак: то немногое, что он перенес из дома в общежитие, не отягощает спину и на плечи совсем не давит. В походы куда более груженым ходил, право слово. – Где, говоришь, я могу разместиться?