И у йети бывают дети



(Сказка)

Тогда…

Бог размышлял. Планета получилась, безусловно, очень удачной: синий океан на ней окружал один огромный материк, как будто бережно обнимал его со всех сторон. Атмосфера на ней уже есть, хотя ее состав еще нестабилен. Спутник притянут к планете такой, как надо — чтобы он не нес разрушения, но и не давал океану спать. А главное: на этой планете очень много света, без которого жизнь невозможна. Его сын, конечно, пока еще слишком молод, но с его упорством и увлеченностью у него обязательно все получится. И он сам выбрал эту планету — сердцем выбирал. У отца много сыновей, и будет еще больше, пока не станет сто сорок четыре тысячи — по одному на каждый из миров. Его дети разные, как и не похожи миры, которые они должны будут заселить, но этот сын… он особенный, трепетный и переполненный чистой любовью к самой жизни. И даже исходящий от него свет необычный, не такой ослепительно белый, как у большинства, и не кроваво-красный, как у приверженцев темных миров. Его свет золотистый — такой же, как лучи местного солнца. Он так волнуется, его сын, а когда он волнуется, это заметно — он тогда электризуется сильнее обычного и начинает мелко-мелко мерцать. — Хорошо, сынок, — когда отец обратился к сыну, тот замерцал еще сильнее, поэтому отец старался говорить с ним помягче, — я тоже думаю, что это подходящая планета — местное солнце не погаснет еще долго. На планете есть горы и низины, озера и реки, и она уже почти остыла, а это значит, что скоро будут и ледники — воды я оставил на ней достаточно. Разнообразие условий и рельефов — это всегда положительный фактор. Думаю, ты сделал правильный выбор, сынок. — Правда? — молодой бог мерцал, переливаясь белыми и золотыми бликами. — Правда, — отец протянул ему сосуд, наполненный доверху семенами жизни, — бери и лети. Неси его осторожно — жизнь слишком ценна, чтобы расплескать ее просто так. — А куда… куда я должен их разбросать? Ну, в центре или по краям? Или лучше пусть все начнется в океане? Отец мысленно улыбнулся: как же он молод! И как же хочет, чтобы все удалось! Надо не спугнуть в нем эту жажду творить и беречь жизнь, ведь это его первый мир. — Если сомневаешься, посей везде понемногу — и в воду, и на сушу. А когда суша расколется… — Расколется? — замерцал сын особенно ослепительно. — Да, сынок, так всегда бывает. Когда суша расколется и материки начнут отдаляться друг от друга, жизнь начнет принимать самые разные формы, и тебе будет интересно наблюдать за ее развитием. — Как мне лучше это назвать? — Что «это»? — улыбался отец. — Ну… звезду, планету, ее спутник, материк, океан… Все это. — Как захочешь. Ты можешь выбрать любые имена, а можешь никак их не называть. — Почему? — Потому что когда на планете появятся разумные существа, они все равно переименуют все по-своему. — Переименуют? — заметно огорчился сын. — Да, сынок, так всегда бывает. Они переименуют даже тебя и будут называть другим именем или даже несколькими именами. Но это случится еще не скоро. — И тогда я должен буду выбрать себе другое имя? — Как захочешь — ты же бог. — А если не захочу? Если мне не понравится то, что у меня получится? — Тогда ты сможешь все стереть и начать заново. — Я должен буду уничтожить этот мир? — сын был огорчен, и даже его свет будто стал не таким ярким, будто подернулся ржавыми пылинками. — В конце концов, сынок, так бывает всегда. Ты начнешь все сначала, и снова, и снова — когда тебя забудут или когда этот мир начнет стареть и угасать. — И когда это случится? — если бы он мог, он бы сейчас заплакал, но боги не плачут. — Не скоро, — успокаивал его отец, улыбаясь мягко. — Когда же? — упрямился сын. Как же он молод и горяч! Он так напоминает его самого в начале миров… — Разве время для тебя настолько важно? — отец мысленно поглаживал сына, прикасаясь к нему самой положительной энергией из тех, что у него были. — А оно не важно? — удивлялся сын. — Не важно, потому что время — всего лишь река. — А что тогда важно, отец? — Жизнь. Важна сама жизнь, какие бы формы она ни принимала. Сын задумался, и это хорошо — ему о многом надо будет подумать, многое понять и многому научиться. И времени у него для этого — бесконечность. Пусть пробует, ошибается и пробует снова, ведь дети вырастают и становятся самостоятельными, они должны пробовать и ошибаться, и пробовать опять — так бывает всегда. Только так становятся взрослыми. — Когда мы встретимся снова? — переливался золотым пламенем сын. — Я буду заглядывать к тебе иногда, — улыбнулся отец. — А теперь лети. Удачи тебе, сынок! Отец провожал взглядом сына, который яркой кометой летел к своему новому дому. Он летел быстро, но осторожно — он справится, не расплещет сосуд зря. Он справится. А если не справится, найдет в себе силы и мужество начать все сначала. Отец улыбнулся. И улетел создавать новые, молодые миры. Потому что поток жизни должен быть непрерывным — это и есть закон мироздания, который его дети еще должны будут постичь. Все его дети.

Глава 1

— Да ну, брехня! — улыбался парень. — Это все пугалки для детей дошкольного возраста. Сказки. Крепкие ботинки, потертые джинсы, серая толстовка с вытянутыми на локтях рукавами — если бы не явный акцент, его можно было бы принять за местного лесоруба. Впрочем, даже несмотря на акцент, говорил он бегло и улыбался уверенно: — Вы меня разводите, славяне! — Да нет, — спорили мужики, — верно говорим! У нас ни один местный не пойдет в старый лес. Ни за какие коврижки! Там колдун живет, ведьмак. А охраняет его медведь-оборотень. — Так уж и медведь? Да тут медведи, небось, вымерли лет сто назад! — Нет же, дуралей! Я сам видел медвежьи следы у переправы, — настаивал особо ярый из спорщиков. — Когда, Сташек, в детстве? — парень прищуривал зеленый глаз. — Нет, прошлой осенью. И Анджей вон тоже видел — спроси у него… — Тоже мне, — улыбался парень, — вы оба как зубровки налакаетесь, так и не такое можете увидеть. Тут не только медвежьи следы, тут и баба верхом на метле привидится. А если без закуски, так и медведь на метле… Мужики ржали. Этот приезжий обаятельный — от него будто свет исходит. И улыбается он хорошо, и работает за двоих, и не жадный — словом, хороший парень. Обычно местные более суровы к чужакам, на заработки сюда дофига народа разного едет — и с восточных границ, и с юга, и с более дальних мест. Приедут на сезон, копейку срубят и уезжают куда-нибудь еще — мало ли их тут уже было. Разных, иногда таких, что едва ноги уносили — то проворуются, то денег назанимают и не отдают, то дебоширят, то сельских девок портят. В другое время этому красавчику тоже уже давно лицо бы подрихтовали, потому что пока шел спор, он между делом уже два раза успел погладить по руке шинкарку*(1) и раз ущипнул за зад официантку, которая принесла парням закуску. Но слишком уж хорош собой, стервец! И слишком уж с ним хорошо и работать, и пить, и потрепаться, вот мужики его и не трогали… до поры до времени. Подтянулись еще люди. Сташек продолжал настаивать, дергая приезжего за рукав: — Нет, ты меня не путай, не надо этого! Бабу на метле не я видел, я такого не брехал. Ее мой дед видел, когда она от карателей улетала — еще во время войны. Это не простая баба была, а ведьма, она на том краю села жила, где дом теперь заброшенный. Она на метле в лес летала — на свидания к ведьмаку, а потом от него понесла. И родила мальчика… — Брешешь, Сташек, — перебил его один из подошедших, — она не от ведьмака родила, а от лешего — от лешака. Его еще снежным человеком называют, а у вас этим… как его… йети. — Да ну! — смеялся чужак. — Так, говоришь, у вас в лесу ведьмак живет? — Живет, точно. — И оборотень? — И оборотень тоже, — серьезно поддакивал мужик. — И ведьма? — улыбался Дженсен. — Да там у них целый дом отдыха для престарелых сказочных упырей. — Нет, упырей у нас нет — мы тебе не Трансильвания. И ведьмы нет давно, она годах в шестидесятых еще померла… — Не померла, а сбежала с каким-то заезжим военным. Так моя бабка говорила, — перебил другой. — Твоя бабка сплетница, — без тени смущения осадил его Сташек. — Померла она. Когда она отошла, ее в доме оставили. Надо ж отпеть, а бабы заходить боятся — вдруг ведьма оживет! И в церкви отпевать ее наш ксендз*(2) отказывался, и на сельском кладбище хоронить не хотел. Пока судили да рядили, как с телом усопшей быть, она из дома пропала. Говорили, лешак ее украл и в лес хоронить поволок. Тогда и мальчонка из деревни исчез. Ну, сынок его, лешачонок. Но мальчика после того еще иногда в лесу видели, а ведьму больше ни разу. В ее дом тоже больше никто не заходил, пока тот не развалился совсем. Смотри и ты не ходи — мало ли что там… — Вот ты сказочник так сказочник! Твоя девичья фамилия не Андерсен, нет? — задорно смеялся приезжий. Мужик же юмора не воспринимал и продолжал вполне серьезно: — Я верно тебе говорю! Мальчонка получился похожий на человека, только высокий сильно и пугливый, он с нашими мальчишками играл редко — его все время в лесу тянуло поиграть, а бабы своим детишкам в лес ходить не разрешали. Это сразу после войны было, тогда в лесу еще много мин и неразорванных снарядов было, да и лешака, папаши его, в деревне побаивались. Мальчонка тот даже в школе учился, мой батя тогда в первый класс пошел, а лешачонок был то ли в четвертом, то ли в пятом… — То ли в двадцать пятом… — улыбался парень. — Ты правда думаешь, что если я чужестранец, то мне можно всякую фигню втирать? — Да ты погоди хорохориться! Ты у моей бабки спроси, она его хорошо помнит… — Ну да, — обнажал белоснежные зубы приезжий, — бабушки на скамейке — это замечательные свидетели! Самые правдивые. И непререкаемые эксперты по сельским страшилкам полувековой давности. — Тьфу ты! — сплюнул Сташек сердито. Барменша, или, как называли в деревне, шинкарка, глянула на разошедшегося посетителя строго: — Еще раз плюнешь, будешь мыть полы! — Бабы… — огрызнулся тот под улыбки остальных. Но женщина не сдавалась: — Или вымоешь мне полы, Сташек, или хер ты больше войдешь в шинок — мое слово верное! Мужики заржали, а Сташек насупился молча — все знали, что он выпить келых*(3)-другой после смены не дурак, и запрет шинкарки для него будет смертным приговором. Можно еще побыковать, но молча проглотить обиду и не нарываться гораздо разумнее — шинкарка пани серьезная, может и правда взашей вытолкать. А тогда Сташеку хоть бери да уезжай из родной деревни на поиски работы и скитайся потом бесприютному, как этот белозубый, поэтому лучше просто закрыть варежку. Приезжий парень смеялся вместе со всеми, но на него точно никто не обижался — уж слишком приятный и заразительный у него смех. Светлый. — Ладно, мужики, — приезжий поднялся, бросив на стойку несколько мелких купюр и отодвинув недопитый келых, — с вами весело, но время уже позднее, я спать пойду, завтра на работу. А вы можете тут еще побрехать… — И я пойду, — один из парней тоже расплатился и вышел на воздух.

***

Их встретила ночь, полная звезд и запахов леса — шинок располагался на краю деревни и не очень далеко от барака лесного хозяйства. Шли темной улицей молча. — Ты что-то хотел мне сказать, Збигнев? — наконец прервал тишину приезжий. — Хотел. — Так говори — мне правда выспаться надо. — Дженсен, мы не брешем. — Ты про медвежий след? — Про все. След я сам видел. Огромный. Уж не знаю, оборотень у переправы наследил или нет, но таких больших медведей в наших краях полвека не видели — батя говорил, раньше их много было, да потом сгинули все куда-то. — А что еще он рассказывал? — Про ведьму и ее сына. Батя тоже его помнит, у него даже фотокарточка старая есть, школьная, он мне показывал. Крупный такой мальчонка, лицо насупленное и голова косматая. — И где он сейчас? — Никто не знает. Говорят, до сих пор в лесу прячется… — Ясно, — Дженсен остановился у барака и с улыбкой похлопал собеседника по плечу, — завтра про принцессу и дракона расскажешь, хорошо? — Да ну тебя! — Збигнев обиженно сбросил тяжелую руку чужака с плеча. Зашагал дальше по улице. — Мне действительно интересно! — прокричал ему вслед Дженсен. Збигнев не ответил и не оглянулся, махнул в воздухе рукой неопределенно. Зашагал дальше нетвердой походкой. Дженсен еще постоял немного, вдыхая запахи и слушая звуки ночи. Потом улыбнулся и ушел спать — рано утром ему вставать на работу. А сказки можно будет снова послушать вечером — в хорошей компании да за келыхом доброго темного пива… почему нет?       *Сноски:       • (1) Шинкарка — хозяйка шинка, от szynk — шинок, кабак (польск.);       • (2) Ксендз (польск. Ksiądz) — польский католический священник;       • (3) Келых (польск. Kielich) — бокал.