Золотая середина

Сейчас, оглядываясь назад, Анжольрас не мог вспомнить, как оказался на улице в тот день. Был ранний вечер, в небе только начали зажигаться звезды, а из «Мюзен» доносились взбудораженные голоса. Он сам, Комбефер и Фейи вели какую-то дискуссию, наслаждаясь вечерней прохладой, когда кто-то сбежал вниз по ступенькам и вырвался наружу. Они все, как один, обернулись на шум, и уже не сводили глаз с фигуры, потому что человеком этим оказался Грантер. Мужчина сумел пройти лишь несколько шагов, а потом сложился пополам, опершись рукой о стену, и его вывернуло. Фейи усмехнулся, Комбефер вздрогнул, Анжольрас остался совершенно спокойным. Как поборник умеренности, он не испытывал жалости к людям, злоупотребляющим чем-либо. И все же, глядя на продолжавшего кашлять и конвульсивно вздрагивать Грантера, он ощутил легкое сочувствие – никто не позавидовал бы такому, и даже если Грантер был самым раздражающим из их компании Друзей, он все еще был ему другом. Анжольрас отвернулся, пристыженно хмурясь, задетый его поведением. Конечно, Грантер был пьяницей, но вечер еще только начинался, и напиваться было рано. Кто-то еще спустился по ступенькам, Анжольрас обернулся и увидел Курфейрака, одной рукой сжимавшего дверной косяк; он оглядел их, будто выискивая кого-то, и Комбефер кивнул на Грантера. – Сегодня вино не так благоволит Грантеру, как Грантер благоволит ему, – беззлобно пошутил Фейи, но Курфейрак лишь качнул головой, подходя к Грантеру. – Он выпил не больше моего и был вполне вменяем, пока ему не стало плохо. Возможно, что-то было не так с едой, которой мы отужинали, – Курфейрак сглотнул, наверное, представляя, что и с ним будет то же, если он съел тухлой телятины. Затем он потянулся к Грантеру дабы поддержать его. До Анжольраса донесся резкий вдох, он шагнул ближе, Комбефер и Фейи тоже подошли. – Комбефер, позови Жоли. Быстрее, – Курфейрак говорил спокойно, однако его слова… Анжольрас хотел было тронуть Комбефера за руку, чтобы он, наконец, двинулся с места, но тот уже сам направился ко входу в кафе. Курфейрак стоял так, что почти полностью закрывал от него Грантера, но Анжольрас сумел поймать взглядом окровавленный край рукава рубашки. Он подошел еще ближе, обошел Курфейрака – ему нужно было знать, что происходит, – и увидел, что Грантер стоит, обеими руками опираясь о стену, белый, как простыня, с окрашенными кровью губами. Стена и брусчатка рядом были испачканы не рвотой – кровью. Анжольрас почувствовал, что слова застряли у него в горле, обменялся с Курфейраком обеспокоенным взглядом. Казалось, прошло полвека, пока они стояли там – Грантер тяжело дышал, зажмурив глаза, Фейи стоял у двери, Анжольрас и Курфейрак оставались рядом с Грантером, будто охранявшие его полицейские. Затем, наконец, появился Жоли вместе с Комбефером. Его первым вопросом был: «Рвота прекратилась?», – и Анжольрас уже собрался побранить его за то, что тот такой ипохондрик, но промолчал, заметив явное облегчение, отразившееся на лице Жоли после краткого кивка от Грантера – это значило, что Жоли беспокоится сейчас не о близости к нему болезни. – Такое уже случалось раньше? – спросил Жоли, а Курфейрак поддержал Грантера за плечи, позволил ему опереться на себя, чтобы тот смог, наконец, отойти от стены. Грантер глянул на Жоли красными воспаленными глазами, вытирая рот рукавом рубашки. – Да, но не так сильно, – Грантер судорожно вздохнул, переводя взгляд на дверь «Мюзен». Оттуда прямо к ним шли Боссюэ с Мариусом. Анжольрас задался вопросом, а различает ли Грантер тревогу на их лицах или же видит в них лишь очередных свидетелей своего, как он несомненно считал, позора. Кто что ни говори, но несмотря на все свои недостатки Грантер пробуждал преданность в своих друзьях. – И лишь после намного большего количества вина. – Грантер, – серьезно сказал Жоли, в его глазах блестело что-то, похожее на страх, – тебе нужно было рассказать об этом раньше, это значит, что что-то не так, возможны внутренние повреждения. – Что? – Курфейрак выглядел так, будто ему самому вот-вот станет плохо, Жоли лишь покачал головой. – Мне нужно заглянуть в свои книги, но… Жоли вдруг замолчал. – Что? – повторил за Курфейраком Анжольрас, однако взгляд Жоли был прикован к Грантеру, который глядел на него в ответ, будто заранее зная, что тот собирается сказать. Будто он и сам это предполагал, и теперь смирился с тем, что его предположения оказались верны. Анжольрас перевел взгляд с одного на другого. Жоли смотрел на Грантера так, будто ждал от него разрешения, чтобы продолжить. – Это все вино, – произнес Грантер с напускной веселостью, махнув рукой. Это была его излюбленная, самоуничижительная манера, и, конечно, его друзья не видели в этом ничего смешного. Естественно, это должно было быть вино, самая большая его слабость, подумал Анжольрас. В подпитии Грантер был компанейским человеком – язвительный циник, преданный своей философии отрицания и отвержения всего и вся – он был умен, образован, красноречив, достаточно приятен в общении, но, когда он держал бутылку в руке и пошатывался при ходьбе, от его слов легче было отмахнуться. Кто стал бы воспринимать всерьез разглагольствования пьяного? Грантер пил всегда, но напивался редко, он шел по жизни с бутылкой в руке, он был тем, кто в любое время дня и ночи уже пропустил стаканчик и был более чем рад пропустить еще парочку. – И абсент, и любые другие горячительные напитки, – спокойно согласился Жоли. – Тебе нужно прекратить. Эта фраза, вся ситуация была нереальной до смешного, но никто не смеялся. – Скорее мир остановится, – произнес Анжольрас ибо это была правда, – чем Грантер бросит пить. Анжольрас привык к тому, что все взгляды обращены к нему, но он не помнил, когда в последний раз на него смотрели так холодно и неодобрительно. Лишь Грантер улыбнулся, и это было устрашающе, его зубы все еще были нездорового бледно-розового оттенка, а глаза казались совсем черными. – Молви правду, Мантикус* Аполлон, пророк и глас истины, – произнес он, но затем улыбка спала с его лица, и он начал заваливаться назад, на Курфейрака – тот издал удивленный возглас, вынужденный принять на себя большую часть веса Грантера. Жоли схватил запястье Грантера, нащупывая пульс, и, видимо, остался удовлетворенным тем, что нашел. – Просто… кружится немного, – пробормотал Грантер, и Жоли помог Курфейраку поддержать его с другой стороны. – Давайте отвезём его ко мне, – проговорил Курфейрак, пока Жан пытался найти извозчика, и буквально через несколько мгновений Жоли, Курфейрак и Грантер уехали, а Анжольрас остался стоять с остальными у кафе «Мюзен». Один за другим они возвращались обратно, и лица их выражали глубокую задумчивость. Анжольрас тоже поднялся по ступенькам, думая о сказанной им фразе. Комбефер, проходя, положил руку ему на плечо. – Я лишь имел в виду, что это трудно будет осуществить. Комбефер взглянул на него. – Неужели? Или ты имел в виду, что не представляешь одного без другого? Анжольрас ничего не ответил, потому что ответа у него не было. * Анжольрас ворочался в своей постели всю ночь, а утром, после чтения нескольких книг без разбора слов, обнаружил себя стоящим у квартиры Курфейрака. Мужчина открыл ему дверь, а увидев его, кинул взгляд вглубь комнаты. Затем он шагнул в общий коридор, закрывая за собой дверь. – Как он? – прямо и без предисловий начал Анжольрас. Курфейрак, кажется, был удивлен видеть Анжольраса, а на вопрос его даже приподнял брови. – К чему вдруг такое внимание? – Не то чтобы я ненавижу его. Почему звучало так, будто он оправдывался? – Я знаю. Мы все это знаем, – сказал Курфейрак, и в его тоне было что-то похожее на неуловимое веселье. – Ты никогда бы не позволил человеку, которому не доверяешь и который тебе глубоко неприятен, присутствовать на наших не совсем законных встречах. С этим не поспоришь. – Более того, у меня не было намерения оскорбить его. Курфейрак принужденно вздохнул. – Это мы также знаем, ты высказываешь свое мнение о человеческих слабостях без обиняков, так, как мы не смогли бы. – Я не желал сбить Грантера с его пути, – подобные краткие предложения не были обычными для Анжольраса, который склонен был к большему красноречию. Курфейрак сделал еще один шаг вглубь коридора, дальше от двери, за руку увлекая за собой Анжольраса, и понизил голос. – Напротив, друг мой, единственный человек, оценивающий способности Грантера так же низко, как это делаешь ты, – это сам Грантер. Однако теперь он намерен доказать тебе, что мир возможно остановить, – Курфейрак улыбнулся легко и грустно. – Он, возможно, не настолько важен самому себе, чтобы озаботиться спасением собственной жизни, но одно лишь твое слово заставит его горы свернуть. Анжольрас не мог понять, почему бы это могло быть так. Он понял бы, если б речь шла о преданности Грантера друзьям, но почему он мог ценить слова Анжольраса так высоко, оставалось для него загадкой. – Вот я и спрашиваю, почему ты проявляешь внимание, – продолжил Курфейрак, глядя на Анжольраса с серьезностью, которая казалась странной на его обычно веселом лице. – Потому что твое слово может помочь или искалечить в такой мере, какую, я уверен, ты и сам не можешь представить. Было в этой фразе что-то неоконченное, будто Курфейрак хотел добавить что-то еще, но Анжольрас пытался понять сказанное и не мог думать о том, что осталось висеть в воздухе. – Потому что он мой друг. И он кровоточит изнутри. В этом Анжольрас был уверен: в том, что Грантер был одним из самых близких и дорогих, несмотря на его скептическое отношение ко всему, что говорил Анжольрас. – Значит, я скажу тебе: он болен, и ему становится хуже. Курфейрак нахмурился, будто борясь с чем-то. Наконец, он провел рукой по своим темным кудрям. – Он не хотел бы, чтобы ты видел его в таком состоянии, но я думаю, тебе стоит его увидеть. Ему нужен будет якорь на пути к выздоровлению. Анжольрас лишь кивнул в ответ, сжав губы и делая шаг к двери. – Анжольрас, – Курфейрак поймал его за руку и заглянул ему в глаза. – Он испытывает к тебе такие же чувства, какие ты питаешь к Отчизне. Пожалуйста, ради нас, тех, кто заботится о нем, не делай ему еще больнее. Он пожал Курфейраку руку, будто свершая этим дружескую клятву, которую не было необходимости произносить вслух, и направился к двери. * Жоли был в комнате, сидел в углу за простым деревянным столом и писал что-то на листе бумаги. Он отвлекся от своего дела, когда Анжольрас вошел, и выглядел он таким же удивленным при виде него, как и Курфейрак. Анжольрас задался вопросом, что же такого он сделал, чтобы быть причиной такого удивления при появлении на пороге у больного друга. Но, наверное, он знал: потому что это был Грантер, о котором Анжольрас никогда не отзывался тепло, даже если его поступки разнились со словами. Грантер стоял у окна, с не заправленной в штаны рубашкой, и глядел на крыши снаружи. Он повернулся на звук закрываемой двери и замер. – Анжольрас, – его имя слетело с губ Грантера, словно молитва. Кудри Грантера вились беспорядочно, от пота прилипали к вискам, также как рубашка липла к телу в районе груди. Секунду спустя Грантер драматичным жестом развел руки. – Чем честь имею? – Моим намерением было узнать о твоем состоянии после вчерашнего инцидента – но, видно, ты все еще болен, – Анжольрас нахмурился, потому что был встревожен этим, однако еще и потому, что сказанное не казалось ему теперь достаточным основанием для визита. – Все еще болен? – хрипло рассмеялся Грантер и беспокойно заходил по комнате. – О, эта лихорадка не оттого, что ранее я плевался лепестками роз. Для того, кто всегда получает отличные отметки, ты хорошо играешь в невежду. Это недостаток вина послужил причиной болезни Диониса. – И абсента, и других горячительных напитков, – дружелюбно добавил Жоли, и Грантер кивнул. Жоли встал, собрал свои бумаги. – Выглядит так, будто Курфейрак ушел обедать, а мне нужно присутствовать на лекциях. Возможно, ты останешься, Анжольрас? – Жоли послал ему вопрошающий взгляд, будто интересуясь, не против ли он. – Они думают, что неразумно оставлять меня одного, – объяснил Грантер, на губах у него играла самоуничижительная усмешка. Анжольрас перевел взгляд с одного на другого и кивнул Жоли. Анжольрас осмотрел комнату и ее скудное, однако вполне презентабельное содержимое, а именно: кровать, стол, несколько не похожих друг на друга стульев и уставленный книгами шкаф у стены. С уходом Жоли в комнате вдруг стало очень тихо. На кровати валялась колода карт, покинутая, как видно, посреди игры, будто напоминание о Революции, – в ней Свобода, Равенство и Братство заменяли короля, даму и валета соответственно. – Может, тебя позабавит это? – спросил Грантер, заметив его взгляд, тем самым разорвав тишину. – Возводить монархистов на эшафот в колоде карт? Анжольрас слегка улыбнулся в ответ: – Играть в революцию – это тебе подходит. – Что мне правда подходит, так это червовая масть, – сказал Грантер. – И все грехи плоти, что она подразумевает. Но, конечно, твоим выбором стал бы козырь – и он победил бы, неважно какие карты были розданы. Тон его отдавал легкой насмешкой, но Анжольрас все равно кивнул на карты: – Желаешь сыграть? Грантер посмотрел на него так, будто это был очень неожиданный ответ, и покачал головой. – Нет, я буду невнимателен – я чувствую, будто… Он умолк, отвлеченно провел рукой по кудрявым волосам, а затем начал мерить комнату шагами. Анжольрас опустился на стул, где ранее сидел Жоли, и принялся наблюдать за тем, как Грантер ходит у окна взад-вперед. Он дрожал, теперь это было заметно, и, наблюдая, Анжольрас стал подмечать больше: как его глаза избегают солнечного света, как он прижимает руку то к виску, то к переносице, будто его мучает головная боль, как он часто сглатывает, будто его одолевает тошнота. Не то чтобы Анжольрас был невнимателен – просто он редко уделял много внимания отдельным людям. В его представлении существовали концепции, которыми он полностью занимал свои мысли и которые дарили ему вдохновение. Что-то медленно добиралось до сознания Анжольраса, развертываясь и сливаясь с другими его мыслями и представлениями. Сколько он знал Грантера, тот всегда был пьяницей. Анжольрас, с его разумом, увлеченным великими целями, никогда не видел притягательности в том, чтобы топить мысли в горячительных напитках. Это слишком затягивало, и люди, которые постоянно пили, становились в представлении Анжольраса ленивыми, чревоугодливыми и эгоистичными гедонистами. Он и не думал уделять таким людям свое внимание – лишь выражал легкое отвращение перед лицом пустой траты жизненного потенциала. Грантер был в этом случае и примером, и исключением. Он обладал такими чертами характера, которые Анжольрас терпеть не мог, но каким-то образом влился в круг его друзей, стал одним из них. Однако Анжольрас все еще видел в нем пьяницу, человека морально слабого, не могущего устоять перед искушением, когда это было необходимо. И все же... Грантер провел без вина ночь и полдня и был физически болен. Это было нечто большее, чем моральная слабость, и Анжольрас начал приходить к мысли, что его осуждение было в этом случае незаслуженно жестким. Грантер сел на кровать, спиной к Анжольрасу, прижимая ладони к лицу. Его плечи тряслись, создавалось ощущение, будто он пытался сжаться в комок. Неожиданно на ум Анжольрасу пришли слова Курфейрака: «Он испытывает к тебе такие же чувства, какие ты питаешь к Отчизне». Он не понимал смысла этих слов – кроме как в отношении дружбы и верности друзьям, – но сейчас, видя, как Грантер мучается, Анжольрас решил, что немного заботы – это самое меньшее, что он может дать. А еще где-то глубоко внутри он испытывал чувство вины. Анжольрас начал понимать, что относился к Грантеру с пренебрежением, которое видели даже его друзья, но ничего не говорили ему об этом. Он уже поднялся на ноги, сделал шаг к кровати, когда услышал ужасный, задыхающийся звук – Грантер конвульсивно закашлялся, его тело будто восстало против него. Его свело рвотным спазмом, будто сотрясшим тело до самых костей. Это не привело ни к какому результату, и это было даже хуже, чем если бы он был. В следующее мгновенье Анжольрас обнаружил себя сидящим рядом с Грантером на кровати, с рукой у того на плече. Грантер в изнеможении прикрыл глаза и расслабился, опираясь на Анжольраса. Уложить его в постель оказалось легко, но как только голова его коснулась подушки, глаза его открылись. Он взглянул на Анжольраса блестевшими глазами и нахмурился. – Здравствуй, Аполлон. Откуда ты здесь взялся? Анжольрас тоже нахмурился и взял Грантера за руку, желая, чтобы вернулся Жоли. – Я был здесь и раньше. Неужели не помнишь? Грантер помотал головой, будто пытаясь привести мысли в порядок. Он взглянул на их сцепленные руки, его собственная дрожала и была влажной от пота. – Возможно и был. – Он был будто не самим собой сейчас, когда в голосе его проскальзывала неуверенность. – Отдыхай, Грантер. Он покачал головой и протер глаза свободной рукой: – Я не могу – цирк со всевозможными животными бегает и сеет неистовство у меня под кожей. Какая потеря, ведь внимание великого оратора приковано сейчас лишь ко мне. – О чем же я могу говорить? Тебе безразличны мои идеалы и цели. Грантер рассмеялся мрачным смехом и принял полусидячее положение, опираясь на стену, бледный, с пустым, нечитаемым взглядом. – Ведь, конечно, это все, что можно отыскать в твоем сознании. Анжольрас не должен был чувствовать себя пристыженным – эта фраза отдавала обычным грантеровским сарказмом, – однако он все равно почувствовал всплеск вины где-то внутри. – Литература, философия, политика, риторика, законодательство – о чем ты имеешь желание послушать? – Обо всем и ни о чем, – произнес Грантер, нервно водя кончиками пальцев по простыне. – Если тебе нужен поэт, нам стоит позвать Жана, – неловко попытался пошутить Анжольрас, и на лице Грантера появилась тень улыбки. – Он мог бы часами говорить об истинном значении и свойствах красоты. Выражение лица Грантера вновь стало серьезным. – Не говори со мной о красоте. Я знаю красоту и то, что стоит за ней. – О чем ты? Грантер высвободил свою руку из руки Анжольраса и, подтянув колени к груди, обвил их руками. Но спустя мгновение уже изменил позу, не в силах оставаться без движения. – Цветы увядают, тела гниют, черви находят прибежище в самом прекрасном из фруктов. Природа дарует благодать, но дает и жестокость. Ничто не может быть красивым без того, чтобы не быть ужасным, – к концу своей речи он уже бормотал себе под нос. – Вечный циник, – сказал Анжольрас, и вышло почти нежно. Грантер резко поднял голову, словно удивленный тем, что они сидят так близко. – И что же, вся красота безнадежна? Грантер все смотрел на него, а потом потянулся дрожащей рукой и коснулся щеки Анжольраса, так мягко, будто не мог поверить в то, что он реален, проводя пальцем по линии скулы. – Нет, – прошептал он. – Твое лицо – вот, где все имеет смысл. Высеченное из чудесного мрамора, что заставил бы Микеланджело плакать, столь прекрасного. Но ты несешь с собой смерть, ведешь других на убой. Столько лжи – что люди есть суть добро, что они сделают то, что правильно, что есть что-то после смерти, что всем нам простят наши грехи… Смерть – это просто смерть, холодная, пустая и безрадостная, и наши тела станут холодными, и их съедят черви. И все-таки они следуют за тобой, ибо ты прекрасен и ужасен, и говоришь так высоко о вещах, которые ввергнут тебя в пучину. Грантер наклонился к Анжольрасу, его голубой взгляд был мутным и одновременно напряженным. – Ты – то, где мир начинает иметь смысл – свет и тьма, красота и смерть, единственный в своем роде. Его теплая, слишком теплая ладонь все еще лежала у Анжольраса на щеке, но он не двигался. – Мы все когда-нибудь умрем, так сделаем же это под взглядом Аполлона, – и Грантер сократил остававшееся между ними расстояние и поцеловал его. Это был целомудренный поцелуй, сухие губы коснулись его губ в простом прикосновении. Затем Грантер отстранился и издал тихий болезненный стон, потом прикрыл глаза и начал заваливаться в сторону. Анжольрас поймал его за руки, прежде чем тот упал, и мягко опустил его обратно на постель. Грантер моргнул, взглянул на дверь, на Анжольраса, на свои руки, потом прижал пальцы к глазам. – Что – ты на самом деле здесь, Анжольрас? – его голос был хриплым, а тон разительно отличался от того, каким он только что изливал свою речь. – Да, – уверил его Анжольрас, желая, чтобы непонимание ушло наконец из его взгляда. Он задался вопросом, предназначалась ли произнесенная речь фантому – у Грантера вполне мог быть жар. Описывал ли он на самом деле Анжольраса, как можно было подумать, или в дымке его разума был в тот момент кто-то другой? Комплименты и проявления привязанности не новы для друзей, но было во взгляде Грантера нечто отчаянное, нечто, говорившее о совсем ином чувстве. Поцелуй – он не знал, что с этим делать, но его совесть воспротивилась мысли о том, чтобы отталкивать или поощрять человека, который был не совсем в себе. «Он испытывает к тебе такие же чувства, какие ты питаешь к Отчизне», – отозвалось в сознании, но сейчас не время было об этом размышлять. Грантер взглянул на Анжольраса сквозь пальцы, потом на дверь, потом вновь спрятался, будто ребенок. – Ты здесь один? – в его голосе слышалась дрожь. – Да, – вновь произнес он, желая, чтобы лекции у Жоли вдруг отменили и он вернулся. Анжольрас вновь начал тревожиться. – Что ты видишь? Тот вздохнул, похоже было на хриплый смешок. – Не только тебя. Если они не реальны, то это не важно, – Грантер потянулся и взял Анжольраса за руку. Глянул на их сцепленные руки, а потом – в глаза Анжольрасу. Он был очень бледен, вокруг глаз залегли глубокие тени. – Могу я? Это помогает… понять, что есть и чего нет. Анжольрас решил попробовать отвлечь его. – Чем ты занимался, Грантер, до того, как прибыл в наше кафе? Я даже не знаю, откуда ты. Грантер усмехнулся, это был ужасный, лишенный всякой радости звук. – Место не имеет значения. Что я делал, Анжольрас? Пил. Где? В других кафе. С намного меньшим интересом к дружбе, чем сейчас, – он дернул себя за ставший мокрым от пота воротник, качая головой. – Я уже сказал слишком много, но, кажется, все еще недостаточно. Когда-то я был художником. Тебе это интересно? – насмешливый тон в конце был знакомым, и Анжольрас отреагировал тут же в надежде, что он продолжит: – Очень. Грантер фыркнул, его взгляд скользнул к двери лишь раз, прежде чем он в каком-то отчаянии отдал все свое внимание Анжольрасу. – Я видел тьму в вещах, в жизни, и поэтому было трудно писать, трудно вставать с постели по утрам, делать вообще что-либо. Вино помогало писать, топило мысли, которых я не хотел касаться, помогало жить дальше. Он опустил взгляд; Анжольрас накрыл их соединенные руки своей второй, и этого было достаточно для того, чтобы Грантер продолжил: – Однако мои картины не были хороши, если вино было моим утренним напитком. Они были не лучше, если я пил на ночь, да я и не мог отдать этому все свое внимание. Я слишком много думал о тех вещах, которые хотел написать, о красоте, которая скрывала уродство, и я ненавидел свои работы, не сделав и единого мазка. Потом я начал пить еще больше, и где-то в это время встретил вашу компанию студентов-революционеров. Он взглянул на Анжольраса, слабый, дрожащий, сраженный жаром, а Анжольрас ничего не мог сделать – только смотреть в ответ. Грантер не выглядел трезвым, говорил больше обычного, реальность наверняка расплывалась перед ним, но одновременно в нем присутствовала какая-то болезненная честность, которой Анжольрас никогда раньше не видел. Он доверял ему это знание о себе, Анжольрас знал, но доверял отчасти потому, что не был полностью собой сейчас. Грантер уже стал настолько уязвим, что добавить еще одну трещину, наверное, не казалось ему самому большой жертвой. И Анжольрас ощущал, что важно было не предать это доверие. Что Анжольрас мог ему сказать? Любые заверения в том, что теперь у Грантера есть Друзья Азбуки, были бы поняты неверно, не стоило говорить подобное сейчас – это оскорбило бы как самого Анжольраса, так и Грантера и его только что прозвучавшие признания. Он повернул дрожащую влажную руку Грантера в своей, поднял ее и поцеловал тыльную сторону ладони. Улыбка, которую он получил, была доказательством того, что он сделал все правильно. * Рука опустилась ему на плечо, и Анжольрас открыл глаза, моргнул, просыпаясь. Он выпрямился, на щеке наверняка остался след от сбитой простыни, а шея ныла оттого, что вместо подушки он использовал матрас, при этом сидя на стуле. Грантер спал, выглядел он еще хуже, чем раньше, и он все еще сжимал руку Анжольраса в своей. Он повернул голову и увидел Жана, стоящего рядом. – Мы принесли еду. Жаркое для тебя и какую-то кашу для нашего дорогого больного, – сказал он, и рот его изогнулся в намеке на улыбку. – Если вы это принесли, думаю, вам по силам будет уговорить его поесть, – сухо ответил Анжольрас, переводя взгляд туда, где у двери в комнату стояли Курфейрак и Жоли, которые согласно покивали в ответ. – Работенка как раз для практикующего врача, – с улыбкой повернулся Курфейрак к Жоли, улыбка которого померкла. – На самом деле я вполне уверен, что Грантер не заразен. – Дипсомания не заразна. Хотя один американский ученый пишет, что это болезнь, вызванная в главной степени самим напитком, – ответил Жоли, опуская свои книги и записи на стол рядом с принесенной едой. Курфейрак подошел, чтобы собрать разлетевшуюся по полу колоду карт. Анжольрас со вниманием выслушал Жоли, примеряя озвученную теорию к своим собственным наблюдениям и пониманию этого болезненного состояния. У него были вопросы, но он чувствовал, что не время и не место было их задавать. – Разбуди его, пожалуйста, – сказал Курфейрак, кивая Анжольрасу. – Он отреагирует на тебя лучше всего. Анжольрас засомневался – Грантер спал совсем не долго, и раз он не проснулся от звука их голосов, значит спал он крепко. – Я встретил его раньше вас, знаешь, – сказал ему Жан, поймав выражение его лица. Анжольрас удивленно поднял брови, на что Жан лишь пожал плечами, прислонился спиной к стене. – Существуют кафе для разных людей, для художников и поэтов тоже. Это я рассказал ему о «Мюзен». – Он сильно изменился с тех пор? – тихо поинтересовался Анжольрас. Он вспомнил высказанное ранее Комбефером предположение о том, что Анжольрас не мог вообразить себе Грантера трезвым. – Да и нет, – Жан взглянул вниз, на крепко спящего Грантера. – Он всегда был циником, прагматиком, нигилистом – он всегда думал о вещах слишком много. Сейчас это, конечно, не поменялось. Анжольрас думал, что разочаруется – ведь это означало, что на Грантера не повлияли ни их идеи, ни их мысли, – но вместо этого почувствовал облегчение. Таким был Грантер по своей сути, таким Анжольрас его знал. – У него имелась склонность чувствовать себя несчастным – и вино помогало ему, давало желание общаться с людьми. Но он больше не пишет, и хотя он веселится, меланхолия не ушла далеко, правда ведь? – он сказал это очень тихо, почти шепотом. Взгляд Анжольраса тоже остановился на Грантере, и он попытался вспомнить, видел ли он хоть однажды Грантера по-настоящему счастливым, без его вечной насмешливой улыбки или самоуничижительной, а может фальшивой усмешки. Он не смог вспомнить ни единого раза. * Анжольрас в результате оказался тем, кто разбудил Грантера, и он ощутил холод при виде удивления на лице мужчины, будто он был шокирован тем, что Анжольрас сидел у его постели. Курфейрак был уверен, что на Анжольраса Грантер отреагирует лучше, чем на остальных, однако от этого было не легче. Пробуждение принесло с собой страдание. Его дрожь не прекращалась, часто Грантер не мог даже понять, что происходит, он рвался затеять драку, не мог удержать внимание на чем-то достаточно долго для того, чтобы сыграть в карты или поддержать разговор. Они поочередно уговаривали, заставляли его шутками или даже угрозами пить воду, от которой тот пытался отказаться, говоря, что это не то, что ему нужно. Заставить его есть принесенную Жаном кашу было еще труднее, и рано или поздно она все равно оказывалась в тазике у кровати. Жоли бормотал про обезвоживание и недоедание, и почему-то про холеру, бормотал что-то лишь ему одному понятное, пока, наконец, Боссюэ не усадил его в углу и не напоил водой из винной бутылки. Фейи, появившись, сказал, что использовать бутылки – неразумно и даже жестоко, учитывая их цель, но Курфейрак настоял на том, что Грантер привык пить из винных бутылок, и эта похожесть могла сыграть им на руку. Проблема получила окончательное разрешение, когда Грантер в приступе ярости бросил бутылку в стену через всю комнату. Когда раскаявшийся Курфейрак, ступая осторожно, будто солдат на военном поле, принес жестяную кружку, он мудро доверил ее Анжольрасу. Хотя в их небольшой группе на эту тему строились лишь гипотезы, теперь было проверено и доказано методами, удовлетворившими бы и Декарта, что Грантер прислушивался к Анжольрасу намного больше, чем к остальным своим друзьям. Это не удивило никого – может, только Анжольраса. День переходил в вечер, вечер растворился в ночь, Друзья приходили и уходили, когда требовалось. Убранство комнаты обогатилось всякой всячиной, не только из-за скопления в ней людей, но и потому, что друзья пытались отвлечь Грантера чем угодно: Жоли принес горшок с цветами, а Фейи воткнул в его середину яркую вертушку. Самые разные книги, карты и схемы были разбросаны повсюду, пока разговор перескакивал с одного на другое – Грантеру было спокойнее всего, когда в комнате велась оживленная дискуссия, а он мог сидеть в углу, присутствуя, но не принимая участия. Однако его спокойствие уходило, часы шли, он вцеплялся в свои волосы, подтягивал колени к груди, вжимался в стену. Он говорил им уходить, убираться, оставить его в его страдании. Они отказывались – он кидался книгами. Наконец, все согласились на том, что остаться должен Анжольрас, а Курфейрак и Жоли останутся у Мариуса, на всякий случай. Когда они остались одни, Грантер дотянулся и взял его за руку, а Анжольрас сел на пол рядом с ним. – Говори, Аполлон, – пробормотал он, в изнеможении опуская голову Анжольрасу на плечо. – Так легче будет не думать о существах, ползающих по стенам и о том, как ужасно мне хочется выпить. Грантер не говорил о галлюцинациях в присутствии остальных, но Анжольрас иногда замечал, как его глаза следили за чем-то невидимым. Обычно после этого он зажмуривался или прижимал руку к своей голове, в которой не утихала боль. Итак, Анжольрас говорил, откинув голову назад, опираясь о стену, в неудобной позе, с ноющими ногами, с сидящим рядом дрожащим Грантером, а его влажные кудри лежали у Анжольраса на шее. Вдруг, после того, как он закончил говорить непривычно тихому Грантеру о правах человека, тот сделал резкий вдох. Анжольрас умолк, а Грантер отстранился дабы взглянуть на него, на лице у него отражался ужас. – Ты ранен, Анжольрас. У богов не может быть ран, – сказал он, касаясь щеки Анжольраса, а после совершенно внезапно вскочил, отступая на нетвердых ногах. Анжольрас поднял руки с раскрытыми ладонями. – Успокойся, Грантер. – Что ты с ним сделал? – потребовал ответа Грантер, его волосы разметались, взгляд плавал, а голубые глаза были необычайно ярки. – Где Анжольрас? Он сжал трясущиеся руки в кулаки. – Грантер, – Анжольрас не знал, что сказать. – Это я – я и никто другой. – Ты лжешь, самозванец! Где он? – вскричал он, шагнул вперед и схватил Анжольраса за отвороты сюртука, в выражении его лица проскользнуло отчаяние. Дверь распахнулась, и в комнату влетели Курфейрак с Мариусом и Жоли, как раз в тот момент, когда Грантер занес кулак. Анжольрас поймал его руку, и они покатились по полу, в Грантере бушевала сила безумца. Анжольрас получил удар по носу, но благодаря помощи друзей Грантера удалось откинуть обратно на постель. – Ты в порядке? – спросил Мариус, пока Анжольрас вытирал идущую из носа кровь краем рукава. – Ничего не сломано, – сказал Анжольрас, чувствуя, что говорит очевидную вещь. – Я спрашивал не только про нос, – произнес Мариус с легчайшим намеком на веселье. Анжольрас ничего ему на это не сказал, и это послужило достаточным ответом. В считанные минуты Грантер успокоился и вновь вернулся в свое расшатанное, недоумевающее состояние. Жоли осмотрел его, что-то говоря Курфейраку, а после отвел Анжольраса в сторону. – Галлюцинации могут возникать в его состоянии. – Прежде он мог отличить реальное от нереального, – обеспокоенно отметил Анжольрас. Жоли не выглядел удивленным, услышав об этом, и Анжольрас в очередной раз убедился, что его друзья временами могли быть более наблюдательными, чем он сам. – Будет хуже, прежде чем станет лучше. – Жоли был мрачен. – Еще хуже? – Анжольрас. – Он умолк. – Он может… Это состояние не было изучено на должном уровне, но оно может стать слишком серьезным для его тела. Анжольрас словно окаменел. – Мрамор, – выдохнул Грантер с другого конца комнаты. Грантер и не слышал слов Жоли, но Анжольрас вдруг понял, что он, наверное, уже знал, с его фаталистичным взглядом на мир, о возможности собственной смерти. Когда остальные ушли обратно в комнату Мариуса, Анжольрас понял, что вновь сидит у постели Грантера, на деревянном стуле в этот раз, а его шея и спина опять болят от неудобной позы. – Анжольрас, – сказал Грантер, подавая ему руку, и в глазах у него было страдание. – Не мог бы ты… Вместо того, чтобы взять его за руку, Анжольрас лег рядом с ним на кровать. Грантер взглянул на него широко раскрытыми глазами, он пах потом, алкоголем и болезнью, но Анжольрас все равно обнял его. Их тела сложились вместе, будто пазл. Грантер не переставал дрожать. Было тихо, все вокруг было неподвижно, свеча горела на столе, окутывая комнату теплым мерцающим светом. Анжольрас чувствовал биение их сердец, такое же разнящееся, как их дыхание: его – медленное и размеренное, и Грантера – частое и прерывистое. Секунды превращались в минуты, минуты – в часы, Анжольрас смотрел, как за окном разгорается рассвет. Безо всякого предисловия Грантер начал бормотать слова Анжольрасу в ключицу, бредовые, безумные мысли, которые парили и разбивались, пока он цеплялся за Анжольраса, будто тот был якорем во время шторма на море. – …нет ничего, бесконечное ничто, никакой высшей цели, ничего более нас, дышащих, истекающих кровью, гниющих, обращающихся в пыль, а все идет, идет, идет… по кругу, звезды над нами неизменны, бесконечно далеки, бесполезны… забытые, потухшие, как свечи, и остается только тьма, вечная бессмысленная тьма, вползающая повсюду, вечная и ничтожная. – Тише, Грантер. – Это были мысли, приводившие Анжольраса в ужас, они шли вразрез со всем, во что он верил и за что боролся. Человеческие жизни не были бессмысленны, и всеми силами своей души он верил в высшую цель человека. Он поцеловал Грантера в макушку, пытаясь этим передать, насколько далекой от «бессмысленной» он находил его жизнь. Он не думал говорить об этом вслух, потому что Грантер был слишком отстранен от реальности, чтобы вести философско-экзистенциальную дискуссию, и Анжольрас не хотел ненамеренно его гневить. Грантер на несколько мгновений умолк, пытаясь подчиниться словам Анжольраса, но затем продолжил говорить, его разум перескочил на следующую мысль. – Солнечный Аполлон, – пробормотал он и оставил мягкий, благоговейный поцелуй на оголенной шее Анжольраса, отчего по позвоночнику у того прошла дрожь. – Солнце для нас, жалких лун, смертных, обращающихся вокруг него, бесконечно движущихся при твоем приближении… прекрасный, жестокий, пылающий Аполлон, обжигающий Икара, который был глупцом и посмел приблизиться… и сгорел, выбился из сил, свалился в могилу, полную судеб тех, кого наказали за безумные мечты о великом и попытки взойти на Олимп, ведь Дионис всегда был богом безумия… – Диониса приняли на Олимп, – мягко перебил его Анжольрас, не мог не перебить, ведь его сердце сжималось от услышанного. Неужели он был так жесток к Грантеру все это время? Да, он с пренебрежением отзывался об этом цинике, о пьянице, ведь он не привносил в дискуссию ничего полезного. Но он никогда не презирал его самого, не желал сделать больно своими словами. Курфейрак сказал, они знали, что он не мог ненавидеть Грантера, не позволил бы кому-то, кого он по-настоящему невзлюбил, присутствовать на их встречах в дальней комнате кафе «Мюзен». Но, кажется, Грантер считал по-другому. «Он испытывает к тебе такие же чувства, какие ты питаешь к Отчизне». Осознание настигло его, будто молния, Анжольрас понял, наконец, что имел в виду Курфейрак. Он ведь любил Отчизну всей своей душой, посвятил Ей свою жизнь, умер бы за нее, если б потребовалось. Но если Грантер чувствовал по отношению к нему то, что он чувствовал к Отчизне, – Анжольрас прикрыл глаза от возникшей бури мыслей, от того, что за этим могло стоять. Значит, он был жесток. Он вспомнил вдруг, как Грантер всегда следил за ним взглядом по вечерам в кафе «Мюзен», как он внимал словам Анжольраса, даже когда все остальные уставали и не уделяли ему внимания. «Мне так жаль, друг мой», подумал Анжольрас, проводя рукой по предплечью Грантера, рука которого была обернута вокруг его талии. – Дионис занял свое место среди других богов, рядом с Аполлоном, где было его законное место, – продолжил он, не уверенный, что его слова смогут достичь воспаленного сознания Грантера. – Аполлон возвеличивает и уничтожает, – в отчаянии прошептал Грантер. – Я не знал, – Анжольрас почувствовал печаль, – что ты был рабом. Я желаю, чтобы ты был свободен, я хочу знать тебя свободным. Он сжал его крепче – ему казалось, что Грантер рассыплется в пыль в его руках. * В следующий раз Анжольраса разбудил Жоли, рядом с ним стоял Боссюэ, и они не стали привлекать внимание к тому, как Анжольрас с Грантером сплелись на кровати. Боссюэ помог ему подняться на ноги, ощущалось так, будто иглы и булавки вонзались ему в затекшие ноги. Жоли положил руку на лоб Грантеру, затем проверил пульс – тот продолжал спать. – Жан и Курфейрак предложили остаться с ним, если ты желаешь отдохнуть, – сказал Боссюэ, отводя Анжольраса в сторону, где стояли эти двое. – В этом нет необходимости, – кратко ответил он. Боссюэ взглянул на Курфейрака и Жана, которые внимательно наблюдали за Анжольрасом. – В произошедшем нет твоей вины, – сказал Курфейрак, а Анжольрас задался вопросом, действительно ли его настолько просто прочитать. – Я не понимал, что он пил по принуждению, – произнес Анжольрас, проводя рукой по своим взъерошенным светлым кудрям. – Разве это изменило бы что-то? – с любопытством поинтересовался Жан. – Ты выносил его компанию, но никогда не проявлял к нему особого интереса. – Он друг мне, как и все вы, – настоял Анжольрас, но это казалось ему неправдой. После проведенных с ним дня и ночи он чувствовал, что Грантер был так далек в его понимании от остальных. – Анжольрас, – сказал Жан, касаясь его руки, и Анжольрас встретил его обеспокоенный взгляд. – Ты спрашивал меня ранее, что изменилось в Грантере. Правда в том, что раньше он не испытывал к себе такого отвращения. Проведя с ним время, Анжольрас и сам осознал теперь, насколько отвратительным Грантер себе казался. – Я бы хотел остаться. Курфейрак и Жан не стали спорить. Теперь неважно было, кто будил Грантера, потому что он не узнавал никого. Одна галлюцинация сменялась другой, и он либо пытался бороться со своими друзьями, либо отстранялся от них. Они не могли сказать, что он видел, глядя на Анжольраса, Курфейрака или Жана, но это пугало и одновременно разбивало сердца всем троим. Имена Друзей всплывали в его речи часто, но не так часто, как имя Анжольраса – лицо у того каменело всякий раз, как это происходило; Курфейрак и Жан не задавали никаких вопросов. Хуже всего было, когда Грантер пытался причинить себе боль, царапая собственные руки ногтями, дергая себя за волосы, пытаясь биться головой о стену. В такие моменты он бормотал вещи, не замечая присутствия в комнате других людей, и они имели возможность заглянуть в пучину ненависти Грантера к себе. Когда это случилось в первый раз, Курфейрак без слов прошелся по комнате, собирая любые вещи, которые могли бы поранить, чтобы затем отнести их в комнату Мариуса. В те моменты, когда разум Грантера просветлялся, изнемогающий, сбитый с толку, они пытались заставить его съесть хоть что-нибудь и вкладывали ему в руку жестяную кружку с водой. Теперь он уже мирился с принятием воды и пищи, хотя большим испытанием было удержаться от рвоты, и в этом он чаще всего не преуспевал. Его рвало также и кровью, что усложняло положение. День казался очень длинным, однако когда опустилась ночь и Жоли вернулся из госпиталя, первым делом спрашивая, были ли у Грантера судороги, он, кажется, испытал несказанное облегчение, получив отрицательный ответ. – Если этого не произошло сейчас, то скорее всего их и не будет – это поворотный момент, теперь ему должно стать лучше. Несказанное «или…» повисло в воздухе. Никто из них не хотел развивать эту мысль. Пришла еще одна неспокойная ночь. Кто-то приходил и уходил – друзья переживали, однако не хотели переполнять комнату, когда Грантер был в таком состоянии. К полночи Курфейрак уснул на кровати, полуопершись на стену, с открытым ртом. Жан что-то отвлеченно писал, сидя за столом, перед ним на страницах расползались слова и неоконченные иллюстрации. Анжольрас сидел на краю кровати с раскрытой книгой на коленях, глядя на то, как Грантер бесконечно шагает взад-вперед, понимая, где находится, но все еще запертый в своей голове. Он выглядел почти испуганным, его кожа горела жаром, а глаза ярко блестели, пряча демонов. – Воды? – Анжольрас протянул ему кружку. Грантер оперся спиной о стену, скользнул вниз, на пол, и обернул одну руку вокруг коленей. Он потянулся к кружке дрожащей рукой, и Анжольрас поднес ее ему, садясь рядом. Он помог Грантеру поднести кружку к губам, а когда она опустела, поставил ее на пол. – Почему ты здесь? – тихо спросил Грантер, его голос был хриплым и звучал как голос древнего старика. Анжольрасу подумалось, что ответ на этот вопрос был очевиден после всего произошедшего. – Я волнуюсь о тебе, – он протянул руку, хотел убрать несколько выбившихся темных прядей со лба Грантера, а тот наклонил голову так, что вместо этого Анжольрас коснулся его щеки. – Разве это возможно? – прямо спросил он, измученный, печальный, не верящий. – Ты подвергаешь сомнению мое суждение? – строго спросил Анжольрас, и Грантер вдруг улыбнулся. – Даже не думал об этом, Аполлон. – Приляг, – посоветовал ему Анжольрас, решив воспользоваться спокойствием и ясностью ума Грантера. – Отдохни. Вместо того, чтобы встать и направиться к кровати, Грантер лишь соскользнул вниз, на пол, кладя голову на колени Анжольрасу. Тот молча провел рукой по темным кудрям. Глаза Грантера закрылись, и его дыхание выровнялось. Чувствуя на себе чужой взгляд, Анжольрас поднял голову и встретился глазами с Жаном. На лице у того была мягкая одобрительная улыбка. – Ты когда-нибудь видел вазу Боргезе? – тихо спросил он, в безмолвии комнаты услышать было легко. Анжольрас, конечно, видел ее. Она была привезена из Италии Наполеоном, на вазе этой были вырезаны и Дионис, и Аполлон. Захмелевший мужчина тянется за кубком с вином и падает, Дионис ловит его, а Аполлон стоит рядом и взирает на них. На другой стороне Дионис играет на авлосе, одном из музыкальных инструментов Аполлона. И хотя они олицетворяли собой противоположные идеи, Аполлон – закон, разум, порядок, а Дионис – вино, безумие и разгул, они действовали сообща и в большей степени служили дополнением друг другу, а не враждовали. И когда зимой Аполлон покидал свой храм в Дельфах, он доверял его Дионису. – Значит, он ловит самого себя, а я за этим наблюдаю? – прошептал Анжольрас, приподнимая брови, хотя, наверное, он понял, к чему тот клонит. – Вместе, – сказал Жан, – вы ловите его вместе. * На следующий день Грантера трясло и рвало сильнее, паника подкралась совсем близко и не отступала, неважно сколько раз друзья пытались успокоить его. Прошло уже несколько дней, и та еда и вода, которые они сумели дать ему, не задержались в нем. Может, это и доставляло ему меньше переживаний, чем галлюцинации, но наблюдать за Грантером в таком состоянии было очень тяжело и изматывающе. Анжольрас старался быть рядом, сидя или лежа с Грантером на кровати, служа тому якорем, пока они вместе слушали хаотичное биение сердца Грантера. И когда он бормотал о том, чего так жаждет и что не может получить, что без этого он погибнет, Анжольрас просто прижимал его ближе к себе и говорил Грантеру, что тот был достаточно сильным, чтобы противостоять искушению. Ничто так не возрождало уверенность Грантера, как слова Анжольраса о том, что он может это сделать. Когда день перешел в вечер, Курфейрак занял свое очередное место подле Грантера, а Анжольрас позволил накопившемуся раздражению и усталости взять верх и поймал Жоли в коридоре снаружи. – Ему становится лучше? – потребовал ответа Анжольрас, зная, что звучало так, будто он был в ярости, понимая также, что вины Жоли ни в чем нет, что Жоли и так делает очень многое – днем посещает свои лекции, а вечерами перерывает литературу в поисках информации и методах лечения болезни Грантера. – Я полагаю, да. – Жоли нервно сжал губы. – Во всяком случае, ему не стало хуже, не было ни судорог, ни апоплексии. Анжольрас провел по лицу рукой, покачал головой. – Вот почему он не бросил, пока не возникло абсолютной необходимости, – сказал Жоли, кладя руку на плечо Анжольрасу. Тому в голову опять лезли мысли о том, как несправедливо он упрекал Грантера. – Он любит тебя, во всех смыслах этого слова, знаешь, – мягко произнес Жоли. Анжольрас отнял руку от лица, цепляя на него спокойное выражение, готовясь к возвращению в комнату. – Я знаю. Что он сам чувствовал к Грантеру – вот в чем был настоящий вопрос. * После всё в сознании Анжольраса смазалось, ночь переходила в день, переходивший в ночь, а затем снова в день. Он оставался рядом, тогда как другие из их компании поочередно менялись, когда могли, принося с собой всякие безделушки и истории. Наконец, Анжольрас проснулся в реальность от ощущения прижимающихся к его лбу губ. Он моргнул, просыпаясь полностью и обнаружил, что за ним наблюдает лежащий рядом с ним на постели Грантер. Недалеко от них спал Фейи, закинув ноги на дальний край кровати. – Зачем ты это сделал? – спросил Анжольрас, оглядывая Грантера. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, а руки все еще тряслись, но он выглядел так, будто был в себе, он был спокоен – этого не случалось, казалось, целую вечность. – Ты вершил революцию во сне, – объяснил Грантер и потянулся, касаясь рукой места своего поцелуя. – Статуи не должны хмуриться. – Ты все еще думаешь, что я сделан из мрамора? – с подозрением поинтересовался Анжольрас, думая, что, возможно, он вложил недостаточно усилий по уверению Грантера в обратном. Грантер улыбнулся. Анжольрас коснулся его лба, и кожа под его рукой оказалась сухой и теплой, не горящей жаром. – Я не уверен в том, что мне привиделось, а что ты на самом деле сделал. Но ты не ушел, – то, с какой уверенностью говорил Грантер, радовало Анжольраса. Может, он и не мог пока разобраться в своих чувствах по отношению к Грантеру, но что-то потеплело у него в груди при виде того, как тот искренне улыбнулся. – Я не вызываю в тебе отвращения? – Грантер обеспокоенно нахмурился, произнесенное было полно неуверенности, какой-то беззащитности. – Пахнешь ты просто ужасно, – честно отметил Анжольрас, и когда глаза Грантера расширились и он начал отстраняться, Анжольрас склонился к нему и тоже поцеловал в лоб, высохший пот соленым заиграл на губах. – Гниющие конечности должны быть ампутированы, ибо тело выживет, и это то, что важно. Грантер поглядел на него, и в глазах его недоумение боролось с весельем. – Ты что, на самом деле только что сравнил меня с гниющей конечностью? – Что ж, – начал Анжольрас, внутренне уже готовя защитительную речь. Грантер рассмеялся – неожиданно, хрипло и слегка задыхаясь. Фейи подскочил, проснувшись, и первым делом глянул на Грантера. – О, – сказал он, увидев их, а после улыбнулся. – Эр! Как себя чувствуешь? Грантер принял сидячее положение, помассировал висок. – Голова болит, и я никогда в жизни не хочу больше принимать пищу, но, думаю, я буду в порядке. – Рад это слышать. – Фейи двинулся к двери. – Я посмотрю, вернулся ли Жоли. Анжольрас опустил ноги с кровати, собираясь встать. Грантер поймал его за руку, и Анжольрас заглянул ему в глаза. – Спасибо, – произнес он, смотря на Анжольраса, а после приковывая взгляд к его губам. – За то, что остался. Анжольрас почувствовал, как учащается дыхание, почувствовал что-то сродни притяжению между ними. Если бы он наклонился сейчас, то смог бы поцеловать Грантера, в этот раз медленно и с намерением. Вместо этого он поднялся, направляясь к двери, и в тот же момент не только Фейи, Курфейрак, Мариус и Жоли появились в комнате, но также Комбефер с Боссюэ. – Мы как раз принесли Мариусу с Курфейраком ужин и подловили Фейи с хорошими новостями! – объяснил Боссюэ, еда была оставлена на столе, после чего пришедшие обменялись радостными приветствиями с Грантером. Комбефер хлопнул Грантера по плечу, затем поймал взгляд Анжольраса и кивком указал на дверь. Анжольрас решил воспользоваться моментом. Уходя, он старался не смотреть на Грантера и чувствовал за это ужасную вину. Спустя несколько мгновений к нему присоединился Комбефер, тихо прикрывая за собой дверь. – Что изменилось? – О чем ты? – поинтересовался Анжольрас, однако он уже понял, о чем тот говорит. Комбефер знал Анжольраса даже лучше его самого. – Грантер боготворит тебя. Ты, наконец, понял это, – сказал Комбефер мягко, но без увиливаний. – Ты проявлял к нему доброту эти несколько дней, но ты также не сделал ничего, чтобы разубедить его. Относиться к нему с прежним холодом сейчас – это слишком жестоко даже для тебя, Анжольрас. Это было больно слышать, но это была правда. Он вздохнул, прижимая руку к глазам. – Мне требуется отдых. И ванная. А он – после всего произошедшего он не знает, чего на самом деле хочет. Комбефер взглянул на него почти с нежностью. – Анжольрас, ты болван. Его чувства к тебе были высечены в камне с того момента, как он в первый раз присоединился к нашей компании в кафе, увидел тебя, услышал твои речи. Это ты еще не принял решение. – Мы с ним совершенные противоположности, – проговорил озадаченный Анжольрас. – Мы тянемся к тому, чего нам не хватает, – пожал плечами Комбефер. – Что говорил Аристотель о золотой середине? – Что лучший путь лежит между двумя крайностями, – даже не задумываясь, ответил Анжольрас, все еще лучший студент с отличными отметками. Губы Комбефера тронула легкая улыбка. – А что говорил об этом Сократ? – Что человек должен уметь принимать решение, при этом избегая крайностей всеми возможными путями. Комбефер положил руку Анжольрасу на плечо. – Ты, друг мой, крайность. Грантер – другая крайность. Неужели же это невозможно – найти золотую середину, соединив вас двух? Анжольрас помолчал. – Я подумаю над этим, – он взглянул на дверь в комнату Курфейрака, а затем развернулся и вышел. * Он вернулся в свою собственную комнату, вымылся, выспался, нормально отобедал и вновь направился на улицу. Комната Курфейрака была пуста. Он распахнул дверь в комнату Мариуса, отчего какие-то бумаги разлетелись по полу. – Где Грантер? – тут же потребовал он ответа, сердце билось у него в горле. Мариус встал, успокаивающе раскрывая руки. – Все в порядке, Анжольрас, они с Жаном пошли в его квартиру, чтобы захватить сменную одежду. Анжольрас развернулся и вышел, второй раз за два дня, оставив Мариуса стоять посреди комнаты с распахнутой в коридор дверью. * Грантер жил совсем не далеко от кафе «Мюзен». Анжольрас никогда здесь раньше не бывал, но он встречал некоторых членов компании выходящими из его квартиры, держащими путь куда-то еще. Он вошел через переднюю дверь, не встретившись с домовладелицей, и, достигнув нужной, как он знал, двери, постучал. Жан открыл ему и, увидев, отступил в сторону, пропуская. Грантер стоял в центре комнаты, завязывая свой шейный платок, его волосы были влажными после принятой ванны. – Грантер, – сказал Анжольрас, и тот застыл, переводя на него взгляд. – Я оставляю заботу о нем на тебе, – сказал Жан, изящно махнул рукой и вышел, закрывая за собой дверь. Анжольрас сделал три шага в направлении Грантера, сокращая расстояние между ними, затем схватил его за недавно выстиранный сюртук и поцеловал в губы. Тот застыл на мгновенье, а затем приоткрыл рот и обнял Анжольраса за шею. Руки Анжольраса сами собой опустились на бедра Грантеру, притягивая его ближе, а тот наклонил голову так, чтобы удобнее было целовать. Анжольрас не имел большого опыта, но Грантеру, кажется, очень нравилось, и когда рука Анжольраса огладила его спину, Грантер застонал ему в рот. Грантер спустился поцелуями к шее Анжольраса, оставил засос на нежной коже, и Анжольрас резко вдохнул, внутри начало разрастаться неясное чувство, отчего-то отчаянно хотелось касаться Грантера. Грантер отстранился, прикрыл глаза на мгновенье, будто стараясь собраться с мыслями. – Ты уверен? – спросил он, глядя Анжольрасу прямо в глаза. – Ты не просто – просто испытываешь ко мне жалость? Анжольрас нахмурился и покачал головой: – Раньше я сомневался. Теперь я знаю, чего хочу. Лицо Грантера будто осветилось изнутри, и хотя оно было все еще бледное, осунувшееся и изможденное, однако он выглядел намного лучше сейчас, когда улыбался. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Анжольрас, не разжимая объятий. – Моя голова еще болит, но это можно выносить. Дрожь почти прекратилась, я не могу спать, и у меня нет совершенно никакого желания что-нибудь съесть, – перечислил Грантер, смотря на Анжольраса, который стоял очень близко. – Я все еще так желаю выпить, что мог бы совершить что-нибудь ужасное дабы осуществить это желание, но наши дорогие друзья уже позаботились о моей комнате и забрали все то, что могло бы послужить искушением. Они даже забрали мои вещи, чтобы их постирать, – похоже, по их мнению вещи тоже могут оказать плохое влияние. – Могу представить, – сказал Анжольрас, прижимаясь губами к виску Грантера. – Но ты прекрасен, – он оставил еще один поцелуй у Грантера на щеке, – ты свободен, – и еще один на губах, – и ты любим. – В таком случае, полагаю, я выживу, – пробормотал Грантер ему в губы и прижался еще ближе. Заметки автора: За написанием этого фанфика мне приходилось часто лезть в Гугл, и, конечно, есть некоторые послабления в описании симптомов алкоголизма и в количестве времени, которое занимает процесс отказа от алкоголя. Эти вещи могут меняться в зависимости от очень многих факторов, так что я (в соответствии с моей историей) выбрала более или менее средний путь, не включив смертельные или трудно поддающиеся лечению в XIX веке симптомы (приступы, удары и т.д.). Конечно, людям, которые проходят через такой процесс сейчас, необходимо проконсультироваться со специалистом – пожалуйста, не доверяйте друзьям-ипохондрикам, по совместительству студентам меда. Остальные заметки (также авторские): 1. Революционные игральные карты со свободой, равенством и братством на обороте действительно существовали. Есть даже фото. Они крутые. 2. Карточная игра, о которой они шутили и каламбурили, называется вист. 3. Я несколько раз слушала Flaming Lips «Do You Realize?», пока писала, и теперь вижу, что это отразилось на некоторых местах в повествовании. Хотя песня в стиле E/R, так что наверное придется читать между строк, чтобы заметить это. 4. Дипсомания – временный термин, применявшийся для описания алкоголизма, как его понимали в то время. Американского доктора, которого упомянул Жоли, звали Бенджамин Раш. Он был одним из первых, кто писал об алкоголизме, как о болезни, а не просто моральной слабости, а также предложил его медикаментозное лечение. 5. Метод Декарта заключался в том, чтобы не принимать за правду ничего, пока это не будет доказано. 6. Можете найти изображения вазы Боргезе, если хотите. Там вырезан пьяный парень и компания полуголых людей, резвящихся вокруг. Разные источники говорят, что там изображены разные вещи, я решила использовать интерпретацию, наиболее вписывающуюся в историю. 7. «Мы тянемся к тому, чего нам не хватает» – прямая цитата из кирпича. Спасибо, Гюго. Бонусная заметка: Я часто ошибочно писала «Анжольрус» вместо «Анжольрас», так что странная картинка Анжольраса в облике моржа** сопровождала мою работу над этим фанфиком. На самом деле, если выяснится, что я написала правильно имена всех персонажей, я буду поражена.