Золотая середина

Чувствовать значит страдать. Аристотель

По утрам было хуже всего. Грантер привык к тому, что кто-то постоянно был рядом с ним, приглядывал за ним. Он не стал спорить с предложением Комбефера о том, чтобы кто-нибудь составлял ему компанию, – оно было выдвинуто еще тогда, когда его тело восставало против отсутствия алкоголя. По большей части Грантер старался вообще не вспоминать о тех долгих часах, растянувшихся в дни; страдание, непонимание и ужасные кошмары – по этому он точно не скучал. Не беря в расчет физическую боль, ему оскорбительным казалось то, что его друзья стали свидетелями его слабостей. В те дни ему необходимо было иметь кого-то рядом, чтобы удержать его от причинения вреда себе и другим, сдержать эту потребность выбежать за дверь и найти первое попавшееся кафе, – самоконтроль у него тогда был ни к черту. С того времени прошло уже несколько недель, и большую часть времени кто-то постоянно был рядом с ним. Какая-то часть его – весьма значительная, к слову сказать, – была рада, что он был не один. В самые темные часы своей жизни он думал о том, как его оставят все, он будет забыт и проживет положенные ему дни в одиночестве. К тому же Грантер волновался о том, что, проведя с ним слишком много времени, его друзья отвернутся от него, что рано или поздно он разобщит их кружок. Его противоречивая натура заставляла его искать одиночества, которого, по собственному мнению, он заслуживал, но одновременно с этим бояться такого уединения больше всего на свете. Друзья никогда не жаловались, конечно, и попеременно брали на себя обязанность присматривать за Грантером. Они отказались от встреч в кафе «Мюзен» ради него, и вместо этого стали собираться в квартире кого-нибудь из Друзей. Но Грантер, конечно, все понимал: он был бременем, обузой, ребенком, за которым надо было следить. И однако же он нуждался в них, и в глубине своего сердца понимал, что сам не собрал бы достаточно сил, чтобы воздерживаться от вина, горячительных напитков и абсента, если бы Друзья Азбуки вдруг покинули его. Единственное время, когда он был по-настоящему один – в эти ранние утренние часы. Когда часы проходили полночь, а время начинало подползать к рассвету, его друзья отдыхали. Грантер тоже отдыхал, или по крайней мере пытался, но он всегда просыпался в холодные, темные часы, неспособный более уснуть, оставшийся наедине со своими мыслями. Вот почему утро было для него худшим временем суток. Голова болела, в желудке что-то неприятно переворачивалось, пока он сидел один в темноте, размышляя над каждым аспектом своего существования. Желание выпить было таким сильным в эти часы – оно хваталось за него, убеждая тело в том, что это было не просто желание, а всепоглощающая нужда, – как дыхание, как биение сердца в груди. В это время самые темные его мысли набирали силу, и он находил себя никчемным, жалким, беспомощным. Для Грантера такие мысли не были в новинку. Несчастье не ново было для него, меланхолия сопровождала его повсюду, сколько он себя помнил. Алкоголь когда-то помогал – расслаблял, наполнял весельем, почти вытеснял из головы плохие мысли. Но все это быстро исчезало, и ему требовалось все больше и больше дабы достичь такого состояния, а затем незаметно вино перестало действовать, и само вино же стало миазмой. Он оставался трезвым сейчас впервые за годы, и потому беззащитен был перед меланхолией, его неустанной госпожой. Но сейчас у него было нечто, чего раньше не было. Анжольрас. Анжольрас был тем, кто чаще других оставался присматривать за ним, также как он был рядом в те нечеткие, наполненные болью первые дни. Это было единственное, что Грантер желал бы помнить четче: Анжольраса рядом с ним, смотрящего на него так мягко, как еще никогда на него не смотрел, будто он видел Грантера впервые. Это было – он был так красив, что Грантер чувствовал глухую боль в груди; с другой стороны, все его встречи с Анжольрасом сопровождались необычайным сочетанием боли и удовольствия, так что он не был удивлен. Мысли об Анжольрасе заставляли сердце быстрее биться в груди, выбивать стаккато, окрашивать краской его щеки. Они целовались, когда случай позволял им остаться одним, прижимаясь друг к другу, шаря руками под верхней одеждой, жар собственных тел будто сжигал их изнутри. Анжольрас выжигал тьму, что копилась в темных углах сознания Грантера. Никто не смог бы оставаться мрачным в присутствии Аполлона. Но затем приходила ночь, солнце садилось, и из темноты протягивались окоченевшие пальцы, чтобы утянуть Грантера обратно во тьму. И в эти долгие, холодные, наполненные меланхолией часы Грантер мучительно размышлял о том, что же все-таки Анжольрас нашел в таком уродливом человеке, как он. * Когда-то Грантер был художником. Он прибыл в Париж, надеясь обучаться в одной из академий или найти художника, у которого смог бы стать подмастерьем. Как любой начинающий художник, он уже пытался имитировать картины в стиле Ренессанса и барокко, которые проникли в салоны в 1785, с их тщательно выстроенной перспективой и классическими сюжетами. У него глаз был наметан на детали и цвета, а мысли крутились вокруг символизма и тех техник, с помощью которых можно было бы перенести сцены из античности на холст. Он был талантлив, он умел обращать пустое пространство в созвучие цветов и эмоций. Но даже и тогда приходили дни, когда он не мог спать, не мог найти в себе силы встать с постели. Дни, когда казалось, что съесть хоть что-нибудь – непосильная задача, а разговор с кем-то казался тяжким бременем. В такие дни он обычно брал нож и полосовал свои картины, бросал куски холста в огонь и ненавидел себя за то, что думал, будто может создать что-то стоящее, что-то, что можно было показать миру. Тогда вино помогало, ослабляло узел тревоги и ненависти к себе, что заменял в те дни сердце в его груди, помогало вылезти из постели, съесть немного хлеба и сыра и улыбнуться домоправительнице. Вино дарило ему уверенность, и он вновь ставил на место холст, поднимал кисточки и краски и начинал заново. Идеализм – вот то, что сломало его. Невозможно прекрасные фигуры, которые оставались безмятежно спокойными, лживые, прячущие за собой реальность – смертное ложе становилось местом триумфа, что оплакивал героический подвиг, резня во время войны ставилась в заслугу победителям. Чем больше времени он проводил в Париже, тем глубже понимал, как сильно на искусство влияла политика. Грантер видел в этом иронию: исторические полотна должны были в хорошем свете отражать нынешнюю монархию. Это была фальшь в сути своей, и она внушала Грантеру отвращение. Альтернативой же были грандиозные романтические полотна – вроде «Плота «Медузы», – однако они восхваляли порочность и трагедию и были не лучше. Он все больше пил, и все труднее становилось избавиться от темных мыслей, наполнявших голову и делавших его вялым и апатичным. Он проводил все меньше времени за написанием картин и все больше – в кафе. Он встретил Жана, который стал отрадным знакомым лицом среди множества парижан. Грантер был хорошо образован, в юности он испытывал нескончаемую жажду познать причины явлений и механизмы их действия, так что легко было, прислонившись к стене, со знакомой бутылкой в руке, озвучивать свое мнение по поводу того и сего, вступать в спор, если что-то казалось ему спорным, и рассуждать о том, что казалось достойным обсуждения. Вино развязывало ему язык, и спустя некоторое время слова начали легко слетать с губ и окрашивать воздух, как краски раньше окрашивали холст. Он заработал себе репутацию в питейных заведениях Парижа: его знали как циника, нигилиста, как человека противоречивого, похабного, остроумного, – человека, который всегда был пьян, разнуздан и глумлив. Он, кажется, перебывал во всех кафе, всех винных магазинах, они же, в свою очередь, запомнили его имя. А однажды, когда он взял в руки кисточку, он понял, как неуклюже обращается с ней. Его мазки были неаккуратными и неряшливыми. Каждое утро руки у него тряслись, пока он не выпивал. Это больше не было выбором – но, наверное, это перестало быть выбором уже давно. Одна бутылка превратилась в две, а затем он уходил в поисках третьей. Он совсем перестал писать, и дни его начали проходить в какой-то дымке. И вот однажды Жан познакомил его с Друзьями Азбуки, собиравшимися в кафе «Мюзен», а самое главное – с Анжольрасом. * Анжольрас беззвучно вошел в его комнату, не постучавшись, двигаясь тихо в тусклом свете разгорающегося утра. Ему не стоило так осторожничать, подумал Грантер, все еще сидя на своей постели. Сна у него не было ни в одном глазу. Анжольрас сел рядом с ним, так близко, что их бедра соприкоснулись. Грантер потер рукой лицо, провел ею по своим кудрям, а затем Анжольрас положил руку ему на плечо, привлекая к себе. Грантер прижался к нему в ответ, он чувствовал себя обессиленным и больным. – Как поживает Дионис? – мягко спросил тот, и непривычно было слышать эту мягкость от обыкновенно невозмутимого Анжольраса. Губы Грантера сложились в полуулыбку, головная боль не уходила. – Сух, Аполлон, он сух, как опавшие листья, которым нужен лишь порыв холодного ветра, чтобы они рассыпались в прах. – Сегодня будет месяц, как ты прекратил пить. Неужели все еще так плохо? – Анжольрасу было слегка любопытно, но на самом деле всем Друзьям было любопытно. Это был эксперимент, испытание, и Жоли даже в самом начале сомневался, что он переживет его – это сомнение до сих пор изо дня в день мучило Грантера. – Да, – признался он, отвлеченно водя пальцем по шву штанов Анжольраса. – И нет – и то, и другое. Анжольрас усмехнулся: – Как всегда противоречив. Грантер провел рукой по бедру Анжольраса, перемещая прикосновение на внутреннюю его сторону, и усмехнулся тоже, услышав резкий вдох. Он повернулся, и Анжольрас поймал его губы своими, сжал крепкой хваткой плечи и опустил его на кровать. * – У тебя что-то на шее, – по ходу беседы сообщил Грантеру Курфейрак, откинувшись назад на стуле в комнате Комбефера, где все собравшиеся что-то обсуждали и планировали. Его фраза привлекла внимание Жоли, который поднял взгляд от разложенной перед ним карты и глянул на него с улыбкой. – Надеюсь, это не заразно, – произнес Жоли, но радость в его тоне намекала на то, что он и не думал, что какая-то опасность существует. – Сыпь или еще что-нибудь. Грантер поспешно поправил свой шейный платок, заметил, что Комбефер поднял взгляд от карты – и проследил за его взглядом, упираясь в сидящего в стороне Анжольраса. Тот подчеркнуто отвел взгляд в сторону, не смотря на Грантера, и будто бы обратился в камень, без сомнения услышав замечания Курфейрака и Жоли. Это было странное мгновенье. Грантер не был смущен присутствием на своей шее отметины, вообще говоря, упоминание ее принесло с собой живое воспоминание губ Анжольраса на этом самом месте, однако по какой-то несказанной договоренности их близкие отношения не должны были разглашаться в присутствии Друзей. Грантер, который все еще не верил, что Анжольрас что-то к нему чувствует, просто следовал примеру своего партнера, который изображал их отношения как сугубо дружеские. Последнее, чего Грантер хотел – это ненароком оттолкнуть его. Однако вопрос этот не прекращал преследовать его, особенно в часы раннего утра – если Анжольрасу на самом деле было не все равно, почему он не желал разглашать правду? Грантер быстро пришел к заключению, что это, должно быть, потому, что Анжольрасу стыдно за него, потому что он лечился от пьянства, потому что был циником, потому что был мужчиной. Друзья же прекрасно понимали, что происходит, чувства Грантера уже давно не были для них секретом. Они подшучивали над тем, как он смотрел на Адониса* обожающим взглядом из своего угла – подшучивали мягко, по-доброму, сочувствуя. Когда отношения между ним и Анжольрасом изменились в те первые, мутные, ужасные дни трезвости, шутки прекратились. На их место пришли понимающие взгляды и улыбки, задумчивые, возможно, но не удивленные. Однако до этого момента друзья их не привлекали внимания к тому, о чем они, конечно же, знали. Итак, Грантер глядел на Анжольраса и ничего не отвечал, не желая признаваться в том, о чем тот не хотел говорить, однако вместе с тем не желая лгать о какой-то интрижке. Анжольрас лишь напряженно смотрел куда-то в сторону. В такие моменты Грантеру хотелось, чтобы Анжольрас не был так красив, не напоминал высеченного рукой Микеланджело совершенного, безупречного Давида. Грантер опустил взгляд на столешницу и провел внезапно вспотевшими руками по своим штанам, так отчаянно, до боли желая выпить. Рядом с ним раздался скрип стула – это поднялся раздраженный Курфейрак, глядевший на Анжольраса. – Послушай, мы… Дверь с хлопком отворилась, и в комнату прошел Гаврош, будто бы это была его квартира, а не Комбефера. – Доброго дня, джентльмены, – радостно поприветствовал их он. – Хорошие новости из Лиона: швеи с ткацких фабрик проявили свое недовольство и вышли на городские улицы. Мне подумалось, вам это будет не безынтересно. Последовало мгновенье тишины, а затем все заговорили одновременно. Анжольрас поднял руку, и присутствующие успокоились, затем он подошел к Гаврошу. – Что еще? – Напали на полицейского, вот это точно, и забаррикадировались в городской ратуше, – он развел руками. – И это все, что известно, по крайней мере тем, кто, конечно, не там. Затем Друзья пришли в движение, будто завелся какой-то механизм, Комбефер и Фейи начали обсуждать, сколько брошюр, листовок и буклетов следует заказать в печатном издательстве, Жоли, Боссюэ и Жан оказались занятыми разговором о том, как организовать переговоры с группами рабочих в городе, а Мариус с Курфейраком и Анжольрасом стояли отдельной группой, обсуждая, как можно представить мятеж в контексте Июльской Революции, чтобы подвигнуть народ на дальнейшие смелые действия. Грантер слушал и наблюдал, изредка вставляя свои ремарки, предлагая особо сочные фразы для брошюр, которые безжалостно игнорировались как слишком фривольные. Конечно же он предложил мелодраматичные строки, включавшие в себя и Робеспьера, и Сенеку, отчего Фейи улыбнулся, а губы Комбефера дрогнули. Он даже и не заметил, как окунул одиноко лежавшую на столе ручку в чернила и отвлеченно начал делать набросок на каком-то брошюрном эскизе. Спустя несколько мгновений он понял, что руки его больше не трясутся – он вновь обрел возможность рисовать. – Так значит, ты теперь содомит, как я слышал, – сказал Гаврош так, будто это было вчерашней новостью. Рука Грантера, зависшая над рисунком, дернулась – немного чернил пролилось на лицо нарисованной фигуры – Анжольраса, конечно, он рисовал Анжольраса, теперь только он осознал, это были его кудри, его лоб, его лицо, он склонился, как и в реальности, над столом, занятый обсуждением. Грантер взглянул на Гавроша и понял, что голоса Друзей не слышались больше в комнате. – Я вкусил семь смертных грехов, – ответил он, и голосу было так легко скользнуть в привычный самоуничижительный и насмешливый тон. – Мне хотелось бы убедиться, что Данте может выстроить все девять крутов в правильном порядке, ведь я собираюсь опробовать их все. Он не смотрел ни на кого из Друзей – лишь на Гавроша, в глазах которого светилось любопытство, и только. – Знаю лишь тех джентльменов, кто делает это за деньги, вот и все, – сказал мальчик, и Грантер знал, о каких мужчинах тот говорил – о тех, кто, как и милые девушки, прогуливались по вечерам, на любой вкус, обслуживающие любого – если у того имелась в кармане звонкая монета. Если бы у него не было с самого начала запаса франков, если бы Жоли не познакомил его с Друзьями... что ж, одному лишь Богу известно, где он тогда оказался бы. – А я ни одного су не выручил, – Грантер дернулся, желая взглянуть на Анжольраса, но ему не хватило смелости. – Возможно, я делаю что-то неправильно, – безрадостная улыбка вползла на его губы, ему было плохо. – Эр, – начал Жан, но тут поднялся Анжольрас, его стул заскрипел. – Пилад и Орест, – голос его был громок, чист и властен, как и всегда. Грантер поднял взгляд и осознал, что тот стоит рядом – он положил руку Грантеру на плечо. – Александр и Гефестион. Ахиллес и Патрокл, Аполлон и Гиацинт, Адриан и Антиной, Нис и Евриал, Гармодий и Аристогитон! Почему любовь, которую ценили и которой восторгались люди, ставшие когда-то основателями западной цивилизации, заложившие основы демократии и философии, должна порицаться в наше время? Платон в своем «Симпозиуме» написал, что любовь есть желание, погоня за целостностью, Сократ назвал любовь поиском мудрости, – но ведь эта любовь не исключает любви к мужчине! Грантер не мог опомниться от удивления, он перестал даже дышать; только что произнесший эту пылкую речь Анжольрас продолжал стоять рядом. Гаврош глядел на него широко открытыми глазами, тут Курфейрак тоже поднялся с места, чтобы положить руку мальчику на плечо, будто защищая. – Мы все это знаем! – нервно и нетерпеливо сказал тот. – Конечно, знаем, – спокойно прибавил Жоли. – Мы читали работы классиков. – Фичино может сколь угодно долго пытаться обелить их в своих глазах, говорить о платонической и сократовой любви, но любому ясно, что сами авторы имели в виду при написании, – покачал головой Жан, поправляя лежащие на столе брошюры. – Гаврош лишь прямо озвучил то, о чем мы здесь, как видно, уговорились молчать, – спокойно сказал Комбефер, не сводя взгляда с Анжольраса. – Что ты и доказал, судя по твоему молчанию при упоминании грантеровой шеи, – заметил Боссюэ, и Грантер почти бессознательным жестом коснулся узла своего шейного платка. – Я ни-че-го такого и не имел в виду, – упрямо поднял подбородок Гаврош. – Тебе бы пришлось постараться намного сильнее, чтобы оскорбить мои чувства, – с улыбкой ответил ему Грантер, но это была не совсем правда. В его памяти отпечатком сохранились все места, где в квартире Комбефера могла быть спрятана выпивка – это была привычка, от которой он не мог отделаться, проявлявшаяся особенно сильно в такие моменты, как этот. Когда его демоны начинали рвать мысли на задворках сознания в клочья. Тогда мир становился слишком ярким и причинял слишком много боли. Алкоголь притуплял чувства, делал положение более выносимым – и этого ощущения ему недоставало больше всего. – Фейи, Жан, идите в типографию, постарайтесь поторговаться за цену печати. Комбефер, Курфейрак, Жоли, Боссюэ и Мариус, вы знаете, куда отправиться. Нам нужно, чтобы рабочие фабрик, ремесленники, труженики узнали о случившемся, вдохновились примером швей из Лиона. К тому времени, как Анжольрас закончил давать указания, все нужное было собрано, и присутствующие начали расходиться. Гаврош покинул комнату вместе с Курфейраком, а Комбефер остановился у двери, склонился к Анжольрасу и что-то тихо сказал ему на ухо. Глаза блондина тут же перешли на Грантера, который не слышал сказанного, но с неловкостью осознал, что это относилось к нему. Затем неожиданно Грантер и Анжольрас оказались единственными, кто остался в комнате. Анжольрас сел рядом с ним, взял Грантера за руку и прижал тыльную сторону его ладони к своим губам. Прижавшись к ней в поцелуе, Анжольрас затем твердо взглянул ему в глаза – кажется, в первый раз за сегодняшнее утро. – Комбефер сказал мне, что я был жесток. Это не было моим намерением. – В словах его была легчайшая грань неуверенности, которой Грантер не слышал, когда в комнате присутствовал кто-то еще. Ненамеренная жестокость. Анжольрас был так предан идее справедливости и всеобщего равенства, и все же сам часто вел себя бессердечно. – В чем же состояло твое намерение? – спросил Грантер, боясь услышать ответ. Его нужно было стыдиться, он был сломанным, неидеальным человеком, который не заслуживал ничьей любви – в особенности любви Аполлона. Анжольрас провел рукой по лицу, медленно выдохнул, прежде чем заговорить. – Революция… значит для меня так много. Я знаю, Эр, что ты в нее не веришь, однако демократия, свобода, равенство… Цель моей жизни в том, чтобы делать все ради нашей идеи. В мире столько людей, чья свобода, даже жизнь зависят от нас, от меня, что собственные чувства в сравнении не кажутся мне такими значительными, – он взглянул на Грантера, на лице его отражалась надежда на понимание. – Я не могу вести людей, когда отвлечен, а ты служишь невероятным отвлечением. – Его глаза нашли место на шее у Грантера, где над тканью шейного платка виднелась отметка, которую он ставил поцелуем; жар его взгляда заставить кровь Грантера потеплеть в жилах, даже если слова Анжольраса наполняли его могильным холодом. – И то, что необходимо нам более всего, – это людская поддержка. Интеллектуалы и философы могут понять значение эллинизма, но в большей своей степени для граждан Парижа, Франции наша любовь – это греховный акт. Как я могу предоставить такую порождающую разногласия информацию в уже разгоряченные дебаты? Я желаю свободы – для тебя, для меня, для всех нас, – сейчас у нас ее нет. Но однажды у людей она будет, будет свобода, демократия – и мы можем помочь. – Итак, я был прав, – Грантер чувствовал себя так, будто заледенел изнутри и не знал, как у него вообще получилось заговорить. – Я тебя не достоин. Анжольрас резко покачал головой, взял вторую его руку, крепко сжал руки Грантера в своих и с чувством заговорил, глядя ему прямо в глаза: – Нет, это не то, что я имел в виду. Я пытаюсь разъяснить тебе, почему я был трусом и боялся признать тебя как своего любовника даже в кругу наших друзей. Я снова был жесток, заставил тебя думать, что… Он умолк, на мгновенье склонил голову, а после вновь взглянул на Грантера: – Я люблю тебя – настолько же сильно, насколько люблю Отчизну, люблю Францию, насколько я вообще способен любить что-то в этом мире. Это я пытаюсь быть достойным тебя. Грантер сжал его руки с той же силой, их колени тесно соприкасались, настолько близко они сидели. – Значит, ты не желаешь оставить меня? – Я бы не смог, – тихо признался Анжольрас. – Если бы даже пожелал, но желание это немыслимо для меня. – И однако же мы будем продолжать в том же духе, в безмолвии и напряжении среди наших друзей? – скептично поинтересовался Грантер. Анжольрас отрицательно покачал головой, в уголках рта у него пряталась улыбка. – Нет, ведь сегодня они показали нам свою поддержку. Попытка скрыть мою любовь к тебе на наших встречах послужила лишь причиной для гнева друзей в мою сторону. Ведь я был жесток. Теперь улыбка исчезла. На самом деле, Анжольрас мог бы говорить ему и делать с ним что угодно – все это было лучше, чем его безразличие и отторжение, с которым Грантер сталкивался в те дни, когда он еще пил. Конечно, его циничные комментарии и остроумные ремарки все еще досаждали Анжольрасу, но сейчас он только закатывал глаза, качал головой или улыбался той улыбкой, которая прятала нежность, а не презрение или отвращение. Возможно, это действительно было так, и чувства Анжольраса оставались теми же на публике и когда они были одни, и лишь ради секретности тот не раскрывал интимную природу их отношений. – Мы должны поговорить с ними об этом. Но вне кружка Друзей мы не можем этого разглашать – это может подвергнуть опасности нашу идею. Понимаешь? – спросил Анжольрас почти умоляюще. Грантер кивнул, наклоняясь ближе, чтобы поцеловать Анжольраса в губы, и тот с жаром ответил, обнимая его, притягивая ближе, углубляя поцелуй. – Я бы не посмел встать между тобой и революцией, – пробормотал Грантер куда-то в шею Анжольрасу и сократил остававшееся меж ними расстояние, оседлав колени Анжольраса. * Утром всегда было тяжелее всего, но иногда становилось совсем плохо. Иногда рассвет казался Грантеру серым и мрачным, не важно, какая погода стояла на улице. Мир давил на него, и невозможным казалось подняться с постели. Боль вспыхивала в голове, свет резал глаза, еда теряла свой аппетитный вид, а разговор – привлекательность. Его неудачи начинали пожирать его изнутри, демоны неустанно мучили его сознание. Друзья хотели помочь ему, а он пытался успокоить их, но, думал он, это не так уж просто – спрятать от чужих глаз собственную никчемность. В такие дни они убирали подальше все острые и возможно опасные предметы. Грантер и сам понимал, что это было мудрым решением – ведь он был ношей, им было бы куда лучше без него, и причинение себе вреда в такие моменты не казалось ему ужасным действием. Даже Анжольрасу не удавалось отвлечь его, когда Меланхолия хватала его своими холодными, цепкими пальцами. Он пытался – с той нежностью, которой, как думал раньше Грантер, не существовало в нем – вытянуть его обратно в мир живых разговорами и заботой. Грантер не хотел и не мог реагировать – он был так уверен, что Анжольрас будет счастливее без него. В один из таких дней Анжольрас пришел к нему, сел на стул напротив него – Грантер не отрывал взгляда от окна, подавленный и печальный – и положил на кровать увесистый том. – Я взял ее у Жоли, – сказал он, подвигая книгу к Грантеру. Тот покорно взял ее и взглянул на обложку в безошибочно угадываемом стиле XVIII века. С первого взгляда он не смог разобрать название – оно было на английском, – ему сложно было сосредоточиться в такие дни. «Анатомия меланхолии, ее суть: виды, причины, симптомы, прогностики и некоторые лекарства. В трех частях с несколькими секциями, разделами и подразделами, с точки зрения философии, медицины и истории. Просто и в разрезе». – Выглядит так, будто ты решил подойти к этой теме со всей серьезностью, – безо всяких эмоций сказал Грантер. – Я начал читать, – произнес Анжольрас. – Черт побери, – совершенно спокойно ответил Грантер. Ему хотелось бросить книгу себе под ноги, хотелось ввязаться в драку, отрицать эту проблему, от которой – это было очевидно – он страдал. Он перелистнул несколько страниц, открыл содержание книги, а затем с неверием взглянул на Анжольраса. – Анжольрас, здесь девятьсот страниц, и она полностью на английском! – Некоторые цитаты на латыни, – ответил Анжольрас, будто это что-то меняло. – Гиппократ, Аристотель и Гален упоминали меланхолию. Ты не первый, кого поразил этот недуг, и, вероятно, не последний. Грантер раскрыл книгу наугад, бесцельно полистал страницы. Он продолжил молчать, и Анжольрас пересел к нему на кровать, положил руку ему на плечо. Он не отстранился, и они оба знали, что это означает, что все не так уж плохо. – Упоминают ли они, как ее вылечить? – хрипло спросил он. И больше почувствовал, чем услышал мягкий вздох Анжольраса. – Пища, сон, увлечение, дружеское общение. – Хм, – Грантер ощущал вялое оцепенение. – Итак, девятьсот страниц все тех же основополагающих правил жизни, с которыми знаком и младенец. Анжольрас провел рукой по своим светлым волосам, раздраженный, но Грантер понимал, что не он был причиной этого раздражения. – Я хочу лучше понять это состояние. Это значит лучше понять тебя. – Вот он я, Аполлон. Загадка, шифр, – Грантер говорил со своим извечным цинизмом, но он прислонился лбом к плечу Анжольраса и почувствовал, как тот прижимается щекой к его темным кудрям. – Если бы ты мог подобрать ключ, ты мог бы меня исправить. – Я лишь хочу видеть тебя свободным. Свободным и счастливым. Грантер мог чувствовать легкую вибрацию его слов, потому что прижимался так близко. Он закрыл глаза. В своих собственных глазах он был ничтожен и жалок. – Возможно, я просто безумец, – прошептал он. – Не существовало еще ни одного великого ума без примеси безумства, – процитировал Анжольрас ему в ответ. – У меня возникает убеждение, что ты, вероятно, любишь Аристотеля больше, чем меня и Отчизну вместе взятых, – где-то там захоронено было веселье. – Никогда, – фыркнул Анжольрас, и Грантер изо всех сил попытался поверить ему. * В большей своей части дни не были такими плохими. Вино звало его, Меланхолия шептала на ухо, но Анжольрас и Друзья Азбуки были той константой, которая дарила его жизни значение, заставляла действовать. Когда они собирались с Анжольрасом и его верными последователями, Грантер сидел с ним рядом, так, что их колени соприкасались под столом. Им легко было вернуться в привычные роли бесстрашного лидера и адвоката дьявола, но Грантер улыбался теперь искренне и часто, а Анжольрас был теплее и человечнее, чем когда-либо. Конечно, над ними подшучивали, но не больше, чем над Жоли и Боссюэ насчет Мюзикетты, и это были всего лишь дружеские насмешки. Когда они не находились в узком кругу друзей – что случалось все чаще и чаще, когда ноябрь сменился декабрем, а затем наступил 1832 год, – они вели себя просто как добрые друзья, но Грантер не чувствовал себя больше оставленным в стороне. Лионское восстание отняло жизни у шестисот человек, государственные войска в размере двадцати тысяч подавили недовольство, власть была возвращена королю, и рабочие оказались в тех же экономических и политических условиях, что и прежде. Казалось неважным, что восстание было подавлено меньше, чем за две недели, потому что некоторые солдаты национальной гвардии переметнулись на сторону рабочих. Это лишь добавило слухов о демонстрациях, восстании, заговорах и неспокойствии; слухи эти гуляли по всей стране, но особую силу набрали в Париже. Друзья Анжольраса были заняты привлечением людей на свою сторону. Они говорили в тени Собора Парижской Богоматери, а слова их отражались на улице Бак. Пятьдесят учеников Политехнической школы приняли участие в июльской революции, а Курфейрак с Комбефером могли сходу назвать столько же – даже больше, – готовых принять участие еще в одной. Боссюэ и Мариус говорили с крючкотворами и студентами-юристами, а Комбефер и Жоли нацелились на студентов-медиков в Парижском Божьем приюте. Улица Гласьер, улица Шам де Л’алуэт, с их дубильнями, прачечными и фабриками вели на встречи сотни рабочих и обездоленных, которые готовы были слышать и слушать. Члены Кугурды из Экса присоединялись к ним наравне с рабочими, художниками и ремесленниками с бульвара Пикпюс, улицы Эстрапад и улицы Гренель-Сан-Оноре. Стало очевидным, что если они хотят продолжать собирать большую публику, им необходимо установить место для публичных выступлений. Кафе «Мюзен» стало очевидным выбором, и Грантеру пришлось вернуться туда, где в прошлом он топил себя в алкоголе. – Ты не должен приходить, если того не желаешь, – тихо сказал ему Жан после того, как все уговорились встречаться в «Мюзен». Никто не хотел встречаться взглядом с Грантером, даже Анжольрас не смотрел на него, вместо этого потупившись и нахмурив брови. – Конечно, я хочу, – хмыкнул Грантер. – Что же мне еще делать? С того самого мгновенья, как он опустил свой взгляд на Анжольраса, его путь был определен. – Эр, – мягко произнес Жан, кладя руку ему на предплечье, и тот опустил взгляд. – Это в моих силах, – через мгновенье сказал он, собираясь с силами дабы защитить свой выбор от обвинений в том, что на самом деле он слаб. Во рту у него не было ни капли горячительного вот уже несколько месяцев, но ему все еще было тяжело, и не было возможности это скрыть. – Я должен. Жан ничего на это не ответил, только сильнее сжал руку Грантера. – Если ты не справишься, то можешь умереть. Грантер это знал; то, как он харкал кровью, непросто было забыть. Раньше он пытался игнорировать проблему – пока она не стала слишком серьезной. Он знал, в чем кроется причина, но перестать пить было для него невыполнимым подвигом – пока Анжольрас, сам того не ведая, не превратил его в испытание, а затем остался рядом, помогая его преодолеть. – Даже если ты выживешь, мы не можем позволить тебе пройти через такое снова. Ты нам очень важен, Грантер, хотя я знаю, что тебе трудно в это поверить. Исследования Жана в области романтизма подтолкнули его к изучению феномена меланхолии в литературе, что, сочетаясь с их долгим знакомством, давало ему лучший взгляд на демонов, сидящих в голове Грантера, чем остальным Друзьям Азбуки. Грантер покачал головой: – Я бы не стал подвергать вас такому. До этого не дойдет. Жан тепло ему улыбнулся. – Конечно, иногда ты не желаешь видеть нас рядом, но мы не оставим тебя. Даже если придется бороться. Грантер знал так же, как и Жан, что если бы он и пережил прием алкоголя, то его тело и разум, один раз уже перенеся серьезную травму, не остались бы прежними. К тому же где-то внутри Грантера сидело знание, что если когда-нибудь еще он поднесет горлышко бутылки к губам, то не сможет остановиться, пока не выпьет все до последней капли. – И если с тобой что-то случится, что же станет с Анжольрасом? С революцией? – добавил Жан весело, но это все еще была правда. Теперь Грантер понимал: он был слабостью Анжольраса, хотя как он мог быть слабостью такого безупречного человека, он понять не мог. – Это в моих силах, – повторил он, всей своей душой надеясь, что сказанное – правда. * Это было невообразимо, мучительно тяжело. Он замечал бутылки с алкоголем, будто каждая из них имела внутри светящийся маячок. Не помогало и то, что, вернувшись в «Мюзен», Друзья Азбуки – и это было нормально – сами начали выпивать. Им ведь нужно было оказывать поддержку мадам Гюшлу теперь, когда они вновь заняли заднюю комнату ее заведения. Когда мадам Гюшлу увидела Грантера, совершенно трезвого и нервно улыбающегося, в дверях своего кафе, первое, что она сделала, – это подошла к нему и поцеловала прямо в губы, вызвав поток смеха и свиста у всех присутствующих. Он был одним из самых желанных ее покупателей, ведь он много пил, платил по долгам и был, если приглядеться, достаточно приятным в общении будучи пьяным. Выражение лица Анжольраса помогло ему продержаться в кафе следующие несколько часов. Весь вечер он чувствовал, как беспрестанно потеют ладони, как его скручивает напряжением и раздражением, словно пружину. Раньше он был завсегдатаем «Мюзен», а до того – еще нескольких кафе, так что многие из присутствующих узнали его и подошли с приветствиями. Нелегко было в трезвом состоянии любезничать с ними, рассказывать, где он пропадал все эти месяцы – они не были даже хорошими знакомыми. Многие полагали, что он умер, и Грантер не был удивлен, он только пытался не прислушиваться к голосу на краю своего сознания, который шептал ему, насколько всем было бы лучше, если бы он действительно умер. Друзья посылали ему озабоченные взгляды весь вечер и тщательно старались держать все бутылки и стаканы подальше. Анжольрас с Мариусом вели серьезные разговоры и были центром внимания, но взгляд Анжольраса, как, по-видимому, и его мысли, не покидали Грантера надолго. В общем и целом, он выжил. Было облегчением наконец выйти с Анжольрасом в прохладу ночи, почувствовать мокрый снег, тающий на покрасневшем лице. Его тошнило все время, что они шли до его квартиры, а лишь они переступили порог, Анжольрас вжал его в стену, проник рукой ему под рубашку и вжался своей ногой ему между ног. – Спасибо, – выдохнул Анжольрас, когда они, обнаженные, расслабленные, лежали в постели. Он склонился к Грантеру и оставил легкий поцелуй у него на губах, затем подпер голову рукой и взглянул на него. – Стоит ли мне тоже поблагодарить тебя? Это войдет у нас в привычку? – попытался спровоцировать его Грантер, хоть и знал, что Анжольрас имел в виду. – Если да, то спасибо, Аполлон, это было весьма приятно, – он растянулся на спине, одеяло запуталось где-то в ногах. – Ты был сегодня очень храбр, – проигнорировал подначку Анжольрас и улыбнулся ему. Он отвлеченно провел рукой по кудрям Грантера. Тот наклонил голову, чтобы весело глянуть на него. – Это не я сегодня бесстрашно вдохновлял своими речами толпу. – Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю, – без тени сомнения в голосе сказал ему Анжольрас. – Тогда нам не стоит больше ни с кем тебя знакомить, – с улыбкой ответил Грантер. * Легче не стало. Он следовал за Друзьями Азбуки в самые разные кафе и кабаки, в большинстве которых его знали, и каждый раз это было немыслимо тяжело. По крайней мере, после «Мюзен» он знал, чего ждать. Все свое внимание он обращал к происходящей дискуссии, как обычно вставляя едкие ремарки, но этого было недостаточно, чтобы его занять. Он так привык посещать подобные места ради бутылок и стаканов, что ему необходимо было делать что-то помимо разговоров. Наконец, Фейи, устав от его нервного бессознательного постукивания по столу, сунул ему в руки ручку и пожелтевший пустой лист бумаги. Спустя несколько минут весь лист был изрисован набросками, и время пролетело незаметно. Так что это превратилось в его новую тактику. Он брал с собой бумагу и карандаши с графитовыми стержнями, когда шел в кафе, сидел там с Друзьями Азбуки и рисовал. Он научился рисовать еще ребенком, отточил навык в юности благодаря учителям, заставлявшим его писать каждый раз, как он оказывался рядом с бумагой или холстом. Он не заботился теперь о том, чтобы писать что-то серьезное, наброски оставались набросками, и было так просто рисовать все, что приходило в голову, одновременно следя за тоном дискуссии. Обычно это означало следить за Анжольрасом, и Грантер старался не изображать что-то слишком очевидное или вызывающее. Не все из группы Друзей знали, что раньше он был художником, ведь он утопил свой талант, прежде чем встретился с большинством из них. Единственным, кто видел одно из его полотен, был Жан, в комнате же у него не стояло ни одного холста. Его компанию забавляла способность Грантера поймать человека или сцену, воплотить их на бумаге, где они были будто бы совсем живые. Свободный от стилистических ожиданий классического исторического стиля, так правильно, аккуратно построенного, аллегоричного, идеализированного, он рисовал, не заботясь о том, продадутся ли его рисунки. Он рисовал вещи такими, какими он их видел, и не заботился об ожиданиях смотрящего. Фейи, мастерящего бумажные веера, Жана с его цветами. Он писал посетителей кафе, прохожих на улицах, пьяниц с бутылками, гризеток, перегнувшихся через стол и флиртовавших с посетителями, стариков с испещренными венами морщинистыми руками и осунувшимися лицами, раскрашенных проституток, уснувших среди опустошенных бутылок мужчин и заводских рабочих в форме, детей с грязными лицами. Он играл с перспективой, восставал против идеально выстроенных сцен, которые раньше так отчаянно старался повторить, и вместо этого писал со смещенной перспективой, будто наклонившись, чтобы разглядеть получше, с человеческими фигурами, загораживающими главного героя, рисовал со странных углов. Освещение не было идеальным – свечи неровно мерцали на столах, или шляпа почти полностью закрывала лицо, или глубокие тени скрывали больше, чем показывали смотрящему. Они не были красивы. Они были уродливы, и они были правдивым отражением всей той грязи, всего несчастья, что несла с собой жизнь. Это не были романтизированные сцены трагедий или божественные сюжеты, однако это был взгляд из тени на человечество во всех его формах. Они находились в кафе рядом с Биржевой площадью, когда какой-то мужчина взглянул на рисунки Грантера и сделал больше, нежели просто похвалил. – Смело, – сказал он, остановившись, а затем опустился рядом, откинулся на спинку стула и с интересом оглядел Грантера. Его темные волосы были красиво уложены, и у него были усы. – Весьма смело. В какой мастерской ты работаешь? – В своей собственной. Я и учитель, и ученик, – сказал Грантер, одновременно прислушиваясь к дискуссии, что вели в кафе Друзья Азбуки. – Из какой академии? – поинтересовался мужчина, наливая вино. – Только не говори мне, что выполняешь заявки и одновременно находишь время на подобные рисунки. Он предложил стакан Грантеру, что привлекло внимание Боссюэ – тот ткнул локтем сидящего рядом Жоли и кивнул в их сторону. – Большое спасибо, но я не пью, – твердо сказал он, не отрывая взгляда от рисунка, и то, что свернулось у него в груди, сдавливая, как только он услышал предложение, расслабилось. Краем глаза он увидел улыбки на лицах Жоли и Боссюэ. – Как знаешь, – безразлично сказал мужчина и вновь откинулся на спинку стула. – Ты не ответил на мой вопрос. Ты точно где-то обучался, но я не знаком с этим стилем. – Я живу для того, чтобы бросать вызов ожиданиям, – сказал Грантер, глядя на свой рисунок и в первый раз по-настоящему видя его, пытаясь понять, что так заинтересовало мужчину. Но в рисунке не было ничего особенного, это быль всего лишь сделанный со странного угла набросок мужчины, греющего в руках стакан абсента. – Весьма загадочно, – весело сказал мужчина. Он поправил свой аккуратно завязанный шейный платок, смахнул с сюртука несуществующую пылинку. – Я забираю назад свое предположение о том, что ты берешь заказы. У тебя тон человека, который не зависит от капризов и причуд покупателей. – А вы, сэр, хотели бы сделать заказ? – с фальшивой вежливостью поинтересовался Грантер. Мужчина усмехнулся. – Нет, я лишь думал, что услышал бы о тебе, если бы какое-то из твоих полотен появилось в салоне в прошлом году, с твоим-то стилем. Он дотянулся и взял один из законченных и отложенных в сторону рисунков. – Мне особенно нравится вот этот. На эскизе был изображен Анжольрас. Сердце Грантера забилось быстрее, и он исподтишка глянул на набросок дабы убедиться, что ничто не выдавало его немыслимого обожания к этому человеку. Нарисованный Анжольрас вел с кем-то пылкую дискуссию, он весь подался вперед, склонился над столом, поднял руку в пламенном жесте. Он выглядел – Грантер так его видел, – как ожившая статуя античных времен, однако с незначительными недостатками, которые давно уже отпечатались у него в памяти – морщинка, залегшая меж бровей, волосы, неровно спадающие на лоб, ослабленный воротник, сбитый на сторону шейный платок. По одну сторону от него стоял Гаврош, внимая, со своими спутанными волосами и нескрываемым интересом в сверкающих глазах, а по другую – Комбефер со слегка съехавшими на нос очками и закатанными рукавами. Грантер поднял взгляд, и стоящий поодаль Анжольрас поймал его. Гавроша рядом с ним уже не было, а к Комбеферу присоединился Мариус. – Значит у вас есть вкус. Возможно, вам стоит послушать их речи, если вы находите идеи республиканизма сколь-нибудь привлекательными. – Эта композиция… Ты, возможно, вдохновился моей картиной, бывшей в салоне в прошлом году? Теперь мужчина глядел на него очень пристально. – Пардон? – Грантеру пришлось еще раз проиграть в голове его слова, прежде чем ответить. – К сожалению, я был занят другими делами. Он не был ни на одной выставке, ни в одной галерее уже пару лет, в то время его гораздо больше интересовало горячительное. – Неужели, – недоверчиво произнес мужчина, и Грантер подумал, что тот ведет себя достаточно эгоцентрично. – Эжен Делакруа, – сказал затем тот, протягивая руку. – Грантер, – ответил он, пожимая протянутую руку, и теперь он полностью сосредоточился на прибывшем. Делакруа, неофициальный лидер романтической школы, был автором «Ладьи Данте», «Резни на Хиосе» и «Смерти Сарданапала». – «Свобода, ведущая народ», – медленно проговорил Делакруа, вновь глядя на Анжольраса, вступившего в спор с каким-то мужчиной. – Марианна на баррикаде, ведущая за собой народ и поднимающая триколорный флаг. – Вы, кажется, любитель изображать погибших людей, – заметил Грантер. – Не просто погибших – людей, все еще сражающихся и живых. Я изобразил мальчика, вот точно такого, с двумя пистолетами, на переднем плане картины, – Делакруа указал на Гавроша на эскизе. – А изображенный тобою лидер вполне может служить персонификацией Свободы. Мужского пола, конечно. – Он предпочел бы термин «гражданин», – поправил Грантер, но не мог не признать, что Анжольрас был бы неплохой версией Марианны. – Они попробуют снова, не так ли? – Делакруа глотнул из стакана и глянул на Анжольраса, к которому приковано было сейчас внимание всех посетителей кафе. Грантер ничего ему не ответил. – Тем летом я не сражался за свободу отечества, но по крайней мере я мог писать в его честь. – Намного безопаснее, – заметил Грантер, и Делакруа кивнул. – О, да. Ирония в том, что король приобрел мое полотно за три тысячи франков, – сказал он. – Значит, не такое уж оно революционное. * Он занял себя рисованием в часы раннего утра. Рисунки его служили отражением того, что происходило в его сознании в это время, и такого даже сам он не ожидал. Какие-то были продолжением набросков, сделанных ранее, это было изображение человечества во всей его неидеальности. Другие были излитыми на бумагу мыслями, часто возникавшими у него в голове – Икар с его восковыми крыльями, растопленными жаром солнца, летящий навстречу своей смерти, прекрасные девушки и юноши, окруженные сочными фруктами, однако если взглянуть поближе – гнилыми и червивыми, Анжольрас на баррикаде, мертвые Друзья Азбуки вокруг него. Последнюю Грантер в своих мыслях называл «Свобода, ведущая народ». Полотна его были реалистично переданными, с яркими цветами, с игрой света и тени. Анжольрасу не нравилась картина с баррикадой. Он смотрел на нее, обняв Грантера со спины, устроив подбородок у него на плече. – Ты действительно думаешь, что нас постигнет неудача? – интересовался он тихо – такой вопрос он мог задать Грантеру, только когда они были наедине. – Я надеюсь, что нет. Но страшусь обратного. Революции гораздо чаще оканчивались провалом, чем были успешны. – Я не разделяю твоей веры в людей. Забота о себе сделает их глухими к твоим призывам, – он отвернулся от картины, испытывая отвращение к собственной работе, и вместо этого обнял стоящего рядом живого Анжольраса. – Хотя ты, конечно, уникален. – Не думаю, что я единственный в Париже, кто обладает надеждой, – ответил Анжольрас, но крепко обнял его в ответ. – Вот так и меняется мир, Эр, когда люди восстают вместе против тирании. – Мы все рано или поздно умрем. Меньшее, что мы можем сделать – это сами выбрать день своей смерти. * В феврале на короля и его семью было совершено покушение. Ходили слухи о заговоре, кто-то обвинял республиканцев, которые не желали иметь короля, кто-то – легитимистов, которые хотели другого короля. В любом случае, недовольство росло в эти длинные зимние месяцы, когда не хватало еды, а цены на хлеб делали жизнь бедных еще тяжелее. Все больше людей начало появляться на встречах Друзей Азбуки, и они начали выступать на улицах. Было время в его жизни, когда Грантер лучше остался бы в кафе, чем посетил подобное событие. Теперь он ни за что на свете не пропустил бы его. Не то чтобы он больше верил в революцию, нет, но он знал, чувствовал, как и другие, что близился час. Алкоголь не притуплял больше его мысли и чувства, не позволял забыть хватающие за сердце чувства, он не мог вынести мысли о том, чтобы не видеть революции, не видеть Анжольраса – он должен был остаться до конца. Приготовления начались в полную силу – шились трехцветные кокарды и флаги, покупались карты, делалось оружие и патроны. В марте к слухам о неспокойствии и недовольстве прибавились слухи о болезни. А в конце месяца Париж охватила холера, проникнув во все его округа, и тяжелее всего сказалась на бедняках, как это всегда бывает с болезнями. К середине апреля число погибших увеличилось до нескольких тысяч, а на встречах присутствовало уже не так много людей. Изменения в обществе воодушевляли людей, но страх смертельного недуга заставлял запираться в домах и избегать многолюдных собраний. Парижский божий приют был переполнен, а Жоли был вне себя от беспокойства и всегда держал при себе надушенный платок, отгонявший опасные запахи. После немноголюдной встречи в кафе Лемблин Анжольрас вместе с Грантером вернулись в свои комнаты, и около получаса Анжольрас сидел молча. Грантер делал набросок вида из окна. Анжольрас положил руки на колени, спина его была прямой, как стальной прут, лицо было будто высечено из камня, смотрел он в пол, но видел, очевидно, что-то совсем иное. – Ты был прав, забота о себе сделает их глухими к моим призывам. Грантер подошел к нему – было так просто обнять его, почувствовать, как ускоряется сердцебиение, когда Анжольрас расслабился в его объятьях. – Необязательно. Ты полагаешь, люди с большим желанием будут медленно умирать от голода, умирать в собственных постелях, чем выйдут на улицы в борьбе за лучшую жизнь? Анжольрас невесело усмехнулся: – Можно сказать и так. – Вот почему я оставляю вдохновляющие речи тебе, – сказал Грантер, прижимаясь к щеке Анжольраса в поцелуе, и тот в ответ сжал его руку. * Грантер оказался прав. К концу апреля люди возвратились на улицы, начали снова ходить в кафе, приходить на встречи, хотя тысячи продолжали умирать. Холера проникла в самое основание города и свирепствовала, не обращая внимания на возраст, пол или богатство. Она нападала неожиданно, и человек сгорал за несколько дней. И все же людской страх поугас, и болезнь эта стала еще одним испытанием в череде уже перенесенных горестей. Однажды в среду, в мае они сидели в курительной комнате в кафе Ришфе рядом с Менской заставой. Анжольрас вместе с Друзьями Азбуки как обычно вел свои речи, безуспешно пытаясь вдохновить резчиков по мрамору, художников, скульпторов, больше занятых горячительным и игрой в домино, чем призывами к революции. Анжольрас в негодовании повел рукой, и поднялся Фейи, говоря об их идеях и целях, об изменениях, которые улучшат жизнь людей. Грантер по своему обыкновению сидел за столиком, рядом сидели Жоли и Боссюэ, он отвлеченно рисовал мужчину, который, очевидно, стоял на грани проигрыша, и иногда обводил взглядом затянутую дымом комнату. Друзья рассчитывали на то, что бывший рабочим Фейи затронет что-то в посетителях Ришфе. Но этого не произошло. Дело было в том, что Грантер знал этих людей. Он частенько бывал здесь еще до знакомства с Друзьями Азбуки, он пил и часы проводил за игрой в домино, окруженный приятелями, такими же художниками, как и он сам. Они способны были проявить желание и энтузиазм, но слова были все же словами, и не все были так увлечены горячими речами Анжольраса, как сам Грантер. Фейи закончил свою речь и, не получив отклика, опустился на стул рядом с Анжольрасом. Знавший его хорошо мог разглядеть разочарование в его сведенных бровях и опущенных уголках губ. Времени оставалось немного, и каждая минута, каждый человек был важен. Анжольрас вновь заговорил с удвоенной страстью, и Грантер пожалел, что не зарисовывает его. Затем, озаренный вдохновением, он вдруг поднялся, тут же привлекая взгляды друзей. – Это я, циник Диоген, – громко сказал Грантер, положа руку себе на грудь. Несколько игроков оторвались от домино, чтобы с любопытством глянуть на него. Анжольрас смотрел на него тоже, ведь это было публичное выступление – раньше Грантер возражал ему лишь в узком кругу друзей в задней комнате «Мюзен». – Вылез из своего пифоса? – сухо сказал Комбефер, Жоли и некоторые другие, знавшие, как по легенде жил Диоген в Афинах, засмеялись. – И из своей бутылки, – с легкостью ответил Грантер, и смех в этот раз был сильнее – у Менской заставы больше знали Грантера-пьяницу, чем Грантера-что-либо-еще. Он спросил себя, а кто из присутствующих здесь просто принял факт его смерти, когда он перестал ходить в кафе. – Значит вы пришли, чтобы разглагольствовать о Робеспьере, Дантоне и Прюдоме, чтобы зажечь своими заявлениями и принципами сердца и разум, что охладели от тяжкого каждодневного труда. Вы пришли дабы цитировать Общественный договор, конституцию Второго года и говорить о правах человека. О независимости, о том, что свобода одного гражданина кончается там, где начинается свобода другого, – Грантер сделал всеохватывающий жест рукой, имитируя вдохновленного Анжольраса. Тот глядел на него, совершенно не двигаясь, и Грантер не мог встретиться с ним взглядом, пока не мог. – Вы прерываете игру в домино дабы проповедовать республиканизм. И ради чего? Революция прошлого столетия, несмотря на все свои заявления о свободе и равенстве, принесла с собой диктаторство, экзекуции и войну, а бедняки остались бедняками. Высокие идеалы обратились в пыль, – сказал Грантер и был встречен дружными окриками согласия со стороны пьющих и играющих. Он скинул руку, которую Жоли нервно положил ему на предплечье, рядом с ним Боссюэ опустил голову на сложенные на столе руки. – Аристократия и церковь потеряли свою исключительную власть, людям были дарованы неотделимые права, сан-кюлоты заняли подобающее им место в социальной и политической жизни, мы получили Кодекс Наполеона, а конституционная Хартия 1814 года провозгласила свободу человека на законном уровне. Это был прогресс – неидеальный, неполный, но все это не было впустую! – ответил ему Анжольрас, яростный в защите своих идеалов, и Грантер отвел взгляд от него – красивого и внушающего ужас – дабы оглядеть кафе. Мариус и Курфейрак переводили встревоженные взгляды с него на Анжольраса и обратно, но Комбефер смотрел лишь на Грантера с весьма задумчивым выражением на лице. Ты видишь, что я делаю, Комбефер? – Возьмем тогда июльскую революцию. Люди вышли на улицы, возвели баррикады, прислушались к призывам либеральных газет, сражались за свободу и равенство – а в результате одного короля сменил другой. Какая нам разница, какое лицо видеть на троне? – поинтересовался Грантер, и теперь в кафе не было ни одного человека, который не слушал бы его, согласно кивая, но также глядя на Анжольраса в ожидании ответа. Грантер увидел, как Комбефер склонился к Фейи, что-то ему шепнул, и тот окинул комнату удивленным взглядом. – Июльскую революцию развернули в свою пользу авантюристы, близкие к монархии, ее использовали, разорвали в клочья ради их интересов. Возведение Луи-Филиппа на престол шло вразрез с принципами избранного республиканского правительства, а его легитимность смешна, – Анжольрас покачал головой, и теперь все взоры были обращены к нему, в кафе переговаривались, кто-то с интересом кивал в его сторону. – Но она показала силу людей – показала, что, объединившись, они могут бороться за будущее, которое хотят видеть, за что-то лучшее, за изменения. Свобода и равенство – это не недостижимые цели, но присущие каждому французскому гражданину права. История показывает нашу борьбу за претворение этих идеалов в реальность, и мы становимся все ближе, яростнее, сильнее каждый раз. Скоро день суда настанет, и когда люди поднимутся, чтобы забрать то, что им принадлежит, из рук нелегитимного и притесняющего их правительства, будете ли вы стоять с нами плечом к плечу? Комната взорвалась ревом согласия. Грантер сел обратно, Жоли улыбнулся ему, хлопнул по спине, Боссюэ все еще выглядел совершенно сбитым с толку. Курфейрак, Комбефер и Мариус встали со своих мест, чтобы поговорить с несколькими образовавшимися группами мужчин, заинтересованных в оказании посильной поддержки Друзьям. Грантер попытался найти взглядом Анжольраса, но тот уже покинул свое место в центре кафе. Прикосновение к плечу заставило его поднять взгляд – Анжольрас стоял рядом, сжимая его плечо, с взглядом совершенного обожания, который Грантер знал потому, что носил такой же с того самого момента, как встретил Анжольраса. * – Ты не просто так это сделал, – позже сказал ему Анжольрас, когда они растянулись, обнаженные и удовлетворенные, на его кровати. Как только вы входили в комнату Анжольраса, у вас не оставалось никаких сомнений в революционных взглядах ее владельца – на виду были тома Робеспьера и Руссо, на столе лежали исписанные его аккуратным почерком бумаги с аргументами, планами, цитатами – и больше в комнате почти ничего не было. Кровать освещалась одинокой свечой у стены, которая бросала отсветы, а где-то кидала резкие тени, на золотые волосы и бледную кожу этого молодого человека. – У меня имелось некое намерение, но зависело оно от того, как ты мне отвечал. Ты ведь мог не придать моим словам значения, – сказал он, кладя голову на плечо Анжольраса и переплетая его пальцы со своими. – Я перестал недооценивать тебя, – с железной уверенностью ответил ему Анжольрас. Он не понимал, что Грантер прощал его за собственное принижение – он ведь и сам был о себе не слишком высокого мнения. Как-то утром, несколько недель назад, он написал автопортрет, откровенный, как и все его последние работы. Анжольрас был в ужасе. Он вел пальцами по высохшей краске, с картины на него смотрел без сомнения уродливый человек, каждая черта его лица вливалась в общую дисгармонию, а в глазах застыл вечный страх. «Это не ты», – сказал он тогда, не в силах понять, и взглянул на него так, будто теперь ему должно было открыться в Грантере что-то, чего он не замечал раньше. Потом он поцеловал его и долго не разрывал объятий. – Я люблю тебя, – сказал Анжольрас в тишине комнаты. Грантер ничего не ответил, в мыслях у него крутился вопрос, который он часто задавал себе глубокой ночью или в ранние часы утра: как такой человек, как Анжольрас, мог любить его? Будто отвечая на незаданый вопрос, Анжольрас оперся на локоть, склонившись над лежащим на кровати Грантером. – Ты такой умный, – он поцеловал Грантера в висок, – красивый, – в щеку, – острый на язык, – теперь в губы, – язвительный, – провел дорожку поцелуев вниз по шее Грантера, – не знаю, как я раньше жил без тебя. – Как-то наверное выживал, – пробормотал Грантер, и Анжольрас усмехнулся, опаляя горячим дыханием шею. * Он проснулся в сером свете раннего утра, и несмотря на теплые слова Анжольраса Меланхолия снова взяла его за руку, шепча на ухо ужасные слова. Когда проснулся Анжольрас, Грантер сидел на стуле, лицо его, руки и холст были испачканы краской. Неважно, что было изображено на картине изначально – он закрасил все широкими гневными мазками, и на ней ничего уже нельзя было разобрать. – Она не стоила потраченных красок, – предложил ему Грантер в качестве объяснения, не оборачиваясь, когда Анжольрас встал, сонно потирая глаза. Спустя мгновенье тот подошел, оперся на стену, глянул на него. – Сегодня очень плохо? – тихо спросил он. – Бывало и хуже, – все, что смог придумать в ответ Грантер, желая вина, как утопающий желает глоток воздуха. – Все будет в порядке. Дай мне немного времени, я оденусь. Может быть, это было правдой, а может и нет. Он пока еще сам не знал. – Тебе становится лучше. Медленно, но становится, – сказал Анжольрас, обеспокоенно хмурясь. – Когда-нибудь ты будешь свободен. Грантер раздосадованно качнул головой: – Ты желаешь знать меня свободным, однако я уже свободен. Я не мог бы стать свободнее – я есть Дионис, безумие становится мной. Даже тебе, Аполлон, не удастся изгнать моих демонов, – он поднял голову и встретился с Анжольрасом взглядом. – Я достаточно свободен, чтобы решать, что мне делать со своей жизнью – и я избрал следовать за тобой. Всегда. – До самого конца? Даже если ты не веришь в наши идеалы? – спросил Анжольрас очень тихо, шагнул к нему вплотную и положил руку ему на плечо. – До конца этой жизни и за ее пределами, – пообещал Грантер, и Анжольрас притянул его к себе. * Шестнадцатого мая премьер-министр умер от холеры. Несколько недель он боролся с болезнью, дольше многих других, однако, в конце концов, это оказалось неважным. Неважно, сколько было докторов или сколько им заплатили. Смерть уравнивает всех. События набирали оборот, развивались все быстрее. Трехцветные кокарды раздавались в руки сторонников, поборников, сочувствующих, прикалывались с гордостью к сюртукам, щедро раздавались буклеты и листовки, а запас оружия, флагов и патронов все пополнялся. В конце мая они собрались в задней комнате кафе «Мюзен», когда Гаврош взбежал по лестнице, привлекая к себе всеобщее внимание. – Генерал Ламарк болен, – выдохнул он на одном дыхании. – Не продержится и недели, так говорят. Стало тихо. Ламарк открыто выступал с критикой правительства, и он был единственным у власти, кто позволил себе раскритиковать короля за его провальную попытку сохранить права и свободы, за которые боролась революция. Его болезнь и скорая неизбежная смерть – это была тяжкая новость для тех немногих, кто поддерживал его у власти. И все же новостью этой они могли бы воспользоваться. – Встречаемся у входа в кафе, – сказал Курфейрак, и Мариус согласно закивал. Анжольрас, стоящий рядом с Грантером, дотянулся и взял его за руку. Послесловие автора 1. Депрессия и алкоголизм – серьезные болезни, которые я попыталась правдиво описать в контексте того времени и образа жизни Грантера. Конечно, симптомы проявления таких болезней индивидуальны, поэтому, пожалуйста, обратитесь к специалисту, если у вас диагностировали что-то из вышеуказанного. 2. Я вдохновлялась Дега, когда писала о пути Грантера, как художника. Это такой французский чувак, который писал балерин. Он был импрессионистом, родившимся в 1834, хотя сам он предпочитал термин «реалист», и тогдашняя публика находила его работы ужасно уродливыми. Его полотно «L’Absinthe» во время одной из выставок освистали, так что пришлось унести его из зала, я даже не знала, что такое может произойти. «Эм, Кейт, некоторые тенденции импрессионизма стали прямым результатом развития фотографии, а дагерротипия не получила развития до 1837!» Ну-ка, тихо. 3. Циник Диоген. Этот любопытный парень, согласно книге, жил в пифосе на рынке в Афинах. Ему нравилось смеяться над Платоном и Александром Великим (прямо им в лицо), однажды его поймали пираты, а также он иногда мочился на людей, которые его оскорбляли. О, и еще он был очень заинтересован философом Антисфеном, который был его учителем. Однажды Антисфен замахнулся на Диогена палкой, и тот, подставив голову, сказал: «Бей, но ты не найдешь такой крепкой палки, чтобы прогнать меня, пока я думаю, что тебе есть, что сказать». Напоминает Грантера? Я тоже так подумала. 4. Неизвестно наверняка, что цитата о безумии принадлежит Аристотелю, но в контексте истории я написала так. 5. Эжен Делакруа написал всемирно известную картину «Свобода, ведущая народ». Центральная фигура на ней – Марианна, представляющая собой Триумф республики. Сам Делакруа, согласно Вики, «был скептиком, вежливым щеголем, волевым, умным и деспотичным, и, наконец, он обладал той особенной добротой и нежностью, которая присуща гению». Вам решать, удачно ли я прописала его в истории. О, и он действительно сказал: «Если я не сражался за свободу отечества, то по крайней мере буду писать в его честь». 6. Многое из того, что говорит Грантер в сцене у Менской заставы, взято из той же сцены кирпича, все это принадлежит Гюго. Некоторые другие фразы, там и тут, взяты из мюзикла и из фильма, потому что я просто не смогла устоять. Я уверена, что вы сможете все найти. 7. «Анатомия Меланхолии», Лионское восстание, Июньское восстание, покушение на Луи-Филиппа и эпидемия холеры в 1832 году – все это реальные события. 8. Я очень много информации искала в процессе написания этой истории, большая ее часть была взята с Википедии, так что я прошу прощения у тех, кто действительно разбирается в истории Франции.