Самый лучший мальчик

Манами Сангаку не любил больничный запах медикаментов и стерильности. Каждый раз, когда приходилось оставаться в этом месте, он думал, что ненавистный запах въестся в каждую клеточку тела и останется с ним навсегда, став его неотъемлемой частью. И вот снова, казавшиеся бесконечными обследования, анализы, процедуры заставляли скучать по дому и прогулкам, не ограниченным территорией больницы. Манами с нетерпением ждал выписки, и сегодня купившийся на его жалобную улыбку врач наконец-то согласился отпустить его. Радости не было предела. Собирая свои личные вещи в рюкзак, Манами вновь и вновь обещал себе, что больше не придется ложиться в больницу, что это точно в последний раз. Теперь все будет по-другому, говорил он себе, намереваясь прислушиваться ко всем советам врача. Снизить физические нагрузки до минимума, хорошо питаться, спать, не волноваться по пустякам. Раньше он не мог сдержаться и в итоге нарушал почти все правила сразу. Все равно пропускал обед, все равно садился на велосипед и уезжал в горы, туда, где сердце начинало бешено стучать, а в груди ядовито-опасным цветком разрастаться боль. Теперь это останется в прошлом. Либо так, либо ему придется поселиться в больнице. А к концу старшей школы Манами решил, что в его жизни уже достаточно было белых халатов и горького привкуса лекарств. Возвращаясь домой на автобусе, он думал о том, как мама наверняка будет обижаться, что не получила предупреждения. Она всегда забирала его после выписки и отвозила домой на машине, будто бы считала своего сына неспособным даже на такую мелочь, как добраться самостоятельно. Чрезмерное опекунство, забота и обеспокоенный взгляд — вот с чем всегда ассоциировалась мама, вот чего Манами не хотел от своей матери больше всего, даже если и понимал, что за такие вещи следует быть благодарным. Благодарным он был, но только за другие моменты. За покупку велосипеда, за отсутствие ругани и наставлений, когда звонили из школы и жаловались на опоздания, за разрешение уходить из дома еще до рассвета, чтобы успеть покататься в горах перед началом занятий. Если бы эти времена могли продолжаться, Манами был бы счастлив. Но скоро все должно было закончиться. Совсем скоро жизнь перевернется окончательно, и мысли о будущем не приносили ничего, кроме неприятного предчувствия. Весь короткий путь от остановки до дома Манами все еще размышлял о том, что его ждет. Пройдет ли он в университеты, в которые подавал документы. В какой из них. Придется ли выбирать. Какой будет группа, куда его распределят. Но все эти догадки казались сущей ерундой по сравнению со страшным фактом: каким бы ни оказалось будущее, велосипедам там не будет места. Зайдя в дом, Манами проговорил привычное «я вернулся» и снял кроссовки. В прихожей приятно пахло свежей выпечкой, а с кухни доносился шум телевизора. Бесценные вещи, которые пока еще успокаивали и согревали сердце. — Сангаку. — Встревоженная мать не заставила себя ждать, выйдя к неожиданно вернувшемуся сыну. — Ты что, снова сбежал из больницы? — Нет, меня выписали немного пораньше. Честное слово, — ответил Манами, стараясь выдавить убедительную улыбку: вот, посмотри, со мной все в порядке. Мама была единственной, кого невозможно было провести фальшивыми улыбками, но сейчас она только улыбнулась в ответ и подошла ближе, чтобы обнять. — Я испекла булочки с корицей, — сказала она, снимая с плеч сына тяжелый рюкзак. — Надеюсь, ты проголодался? — Ага, — кивнул Манами, и настроение немного улучшилось. Мама взяла с плиты вскипевший чайник, поставила на стол большой поднос с горячими булочками. Даже если аппетита и не было, столь вкусно пахнущую выпечку хотелось попробовать. Не удержавшись, Манами отломил кусочек и сунул его в рот, пока мама, отвернувшись, наливала им чай. Он любил вот так есть вдвоем за одним столом, болтая о какой-нибудь незначительной ерунде типа погоды или о мировых новостях. В конечном счете это стало одной из причин, почему он так и не переехал в школьное общежитие. — У меня для тебя хорошие новости, — улыбнувшись, сказала мама, когда, приготовив чай, присела напротив. — Да? Какие это? — немного заинтересовался Манами, подув на горячий напиток и хлебнув из кружки. — Я не хотела говорить тебе, пока ты не выпишешься. Про то, что мне звонили из университетов, — сказала мама и, выдержав небольшую паузу, с улыбкой продолжила: — Ты прошел во все три, куда подавал документы. Манами едва чаем не подавился после такой «хорошей новости». — Правда? — не веря, спросил он, подскочив со стула. Это же просто невероятно! Спасибо трудам и терпению Мияхары, которая согласилась помочь с подготовкой к экзаменам! — Правда, — с радостным смешком кивнула мама. — Даже в университет в Токио прошел, хоть и по баллам ты на последнем месте. Это ведь такое везение! — Да… Токио… Потеряв улыбку, Манами опустился обратно на стул и погрустневшим взглядом уставился на свою чашку. Хоть он и подавал заявление в Токио, но все равно был почти полностью уверен, что не пройдет. Насколько он знал, университет действительно крутой: если выучиться там, потом можно без проблем устроиться работать в любой компьютерной сфере. Да каждый бы на его месте без раздумий выбрал Токио. Но… — Токио отпадает, — тихо сказал Манами, не поднимая взгляда. Мама тоже перестала улыбаться и с тревогой взглянула на него. — Это все из-за велоклуба? — Да. Все из-за того, что там есть чертов велоклуб. Хватит уже с меня, — покачав головой, сухо ответил Манами. — Солнце, ты ведь не обязательно будешь с ним пересекаться… — попыталась переубедить мама, но Манами резко прервал ее. — Да даже понимание того, что там есть велоклуб, в который мне все равно нельзя вступить, будет убивать меня. Я не смогу. — Сможешь. Если сосредоточишься на своей учебе и будущем, — твердо сказала мама, и в ее взгляде показалась непривычная жесткость. — Будущее? — горько усмехнулся Манами. — Да разве может хорошее будущее ждать такого, как я? У кого уже в семнадцать болячек больше, чем у стариков. Собственные слова отдались уколом бесконечной досады, заставили безнадежно опустить голову над кружкой остывающего чая. Мама молчала, словно выжидая, когда ее неполноценный, слабый, вечно нездоровый сын преобразится в достойного ребенка. Ребенка, чьи родители обязательно будут горды за него. Только вот этого не случится никогда. И Манами слишком хорошо понял это за последние несколько лет. — Я желаю для тебя будущего, в котором ты ни в чем не будешь нуждаться, Сангаку, — снова заговорила мама, встав из-за стола. — Обучение в Токио — прекрасная возможность, и я буду надеяться, что ты все же выберешь ее. Нехотя Манами поднял голову и увидел на лице матери искреннюю улыбку. Она подошла ближе и положила хрупкую узкую ладонь ему на плечо. — Я знаю, о чем ты думаешь. Что я хотела бы иметь другого ребенка или хотела, чтобы он был менее проблемным. Но трудности бывают у всех, и, несмотря ни на что, я все равно не изменю своего мнения. Для меня ты лучший сын. Манами не смог ответить. Только снова спрятал глаза и закусил губу, понимая, что слова мамы задели внутри что-то важное. Она погладила по плечу ободряющим жестом и покинула кухню, оставляя сына наедине со своими мыслями. Аппетит был испорчен окончательно, да и все мысли заняло осознание того, что он может поступить в Токио, стоит только решиться. Собрать волю в кулак, заставить себя превозмочь собственную боль и невозможность заниматься тем, что он любит сильнее всего на свете. Нет, не получится, отчаянно подумал про себя Манами и сорвался со стула. Врач говорил стараться не волноваться, чтобы не учащался сердечный ритм, но, как не волноваться в такой ситуации, Манами не знал. Выбежав из дома, он направился в гараж, где стояла машина матери и его велосипед. Когда становилось совсем тяжело, он всегда приходил сюда. Очищал цепь, смазывал, снова очищал, снова смазывал. Клал ладонь на раму и, ощущая прохладу, немного успокаивался. Даже не имея возможности ездить, но находясь рядом. Однако в этот раз велосипеда не оказалось на привычном месте. Манами обошел весь гараж, решив, что мама, видимо, его переставила, но так ничего не нашел. Куда? Куда он мог деться? Эта мысль паникой отдавалась в сознании, пока он бежал обратно в дом. Найдя мать в гостиной, он едва не закричал: — Куда ты его убрала? — Кого? Велосипед? — вздрогнув, удивилась мама. — Где он? — почти срываясь на раздраженный тон, спросил Манами. — Зачем он тебе? Ты ведь обещал, что больше не будешь ездить… — погрустнела мама, и Манами яростно сжал кулаки. — Я не собираюсь ездить! Мне просто нужно его видеть и все! — Прости… — немного помолчав, ответила мама. — Я убрала его в подвал, надеясь, что так будет лучше… В подвал? От этого Манами едва не потерял остатки самоконтроля. Его велосипеду, который дарил непередаваемые эмоции, который возносил его до любых вершин и заставлял чувствовать себя по-настоящему живым, никак не место в подвале! — Никогда больше… не трогай его… — совсем тихо проговорил Манами и резко развернулся. Он шел в подвал, чувствуя, как стало тяжело дышать, как в груди неприятно закололо. Он и не помнил, когда в последний раз злился на мать, а сейчас так легко разошелся из-за велосипеда. В какой-то момент, Манами не знал точно когда, но велосипед стал для него самой важной вещью в мире, лучшим помощником и лучшим другом. Любовь переросла в зависимость, зависимость — в боль. В конечном счете кроме самых негативных чувств не осталось ничего, и это означало настоящий конец. Так почему он вновь и вновь возвращался к нему? Протирал раму, проверял спицы, спускал и подкачивал колеса. Манами и сам не знал зачем, но отказаться от этой бессмыслицы все еще не мог. Вернув велосипед на прежнее место, он с досадой сжал руль, надавил на тормоза, отпустил. Бесполезно. Все это ничего не даст, если не сесть и не поехать. С трудом пересилив острое желание вывести велосипед на улицу, Манами покинул гараж, вышел за калитку и побрел в сторону парка. Когда не помогала даже возня с велосипедом, оставался только крайний вариант. Позорный и жалкий, но неизбежный. Когда не оставалось ничего, Манами приходил к старому мосту над узкой речкой. Садился на камни, напевая себе под нос тихое «пойми… неужели ты не видишь, что я устал бороться?» Расстегивал замочек поверх кожаного браслета, под которым прятал маленькое лезвие бритвы. Закатывал рукав рубашки, обнажая сгиб локтя. Рядом со старым шрамом или даже еще не зажившим до конца придавливал кожу лезвием, резал. Напевая себе под нос тихое «пойми… может, ты скажешь, что я сбился с пути». Боль яркой вспышкой взрывала сознание, заставляла прикрыть глаза, тяжело выдохнуть. — Еще живой, — неосознанно проговорил Манами и нашарил в кармане джинсов пластырь. Позорный, жалкий, неизбежный вариант работал, хоть и отвратительно плохо. Боль даже близко не могла сравниться с той, которую он мог ощутить при длительном подъеме на велосипеде, но ничего другого нельзя было делать, иначе снова случится приступ, иначе снова больница, от которой уже тошнило. В первый раз он взял лезвие в руки в прошлом году, когда врач сказал, что на велосипеде можно только кататься в прогулочном темпе. Тогда Манами мог продержаться без подъемов какое-то время, но все равно возвращался к ним. Словно сидевший на героине, он придумывал альтернативы наркотика, чтобы пережить ломку. Вгрызался зубами в запястья, царапал ногтями плечи, бил кулаками стену, пока не нашел замену получше. Один раз мама заметила порезы. Подняла панику, закатила скандал, едва до слез не дошло. Манами пообещал, что подобное больше не повторится, но обещание это исполнить так и не смог. — Я не самоубийца, я просто хочу почувствовать, что продолжаю жить, — оправдывался он тогда перед матерью, а сейчас сидел и примерял лезвие над венами. Если добраться до сухожилия, будет ведь еще больнее? Если он не может найти в себе силы, чтобы бороться с неизбежным, стоит ли вообще начинать учебу? Если подъемы под запретом, какой смысл делать что-то еще? Лезвие уже коснулось кожи, когда внезапный порыв ветра заставил замедлиться. Манами убрал выбившуюся прядь волос за ухо и только потом заметил, как недалеко что-то упало на камни. Приглядевшись, он понял, что это всего лишь голубая бейсболка, которую откуда-то снесло ветром. Здесь кто-то есть? Спрятав лезвие под ремешком на браслете, Манами подошел ближе к не пойми откуда взявшейся бейсболке и, подняв ее, огляделся. Поблизости явно никого не было, но откуда тогда она взялась? Покрутив находку в руках и оценив внешний вид, Манами заметил несколько грязных пятен и решил, что, видимо, потеряли ее уже давно. «Best boy» — гласила надпись над козырьком, и Манами невольно усмехнулся. — Лучший парень — это немного не обо мне. Но цвет красивый. Бейсболка ему действительно понравилась, и, наверное, можно было оставить ее себе, раз уж хозяин бесследно исчез. Прочитав надпись еще раз, Манами вдруг вспомнил ободряющие слова матери, а потом неожиданно ощутил внутренний подъем. Откуда-то появилась уверенность и внезапно задавила собой страх и осознание бессмысленности всех действий. А что, если еще есть призрачный шанс на то, что в будущем его ждет что-то хорошее? — Так уж и быть, — улыбнулся Манами, надев бейсболку на голову. — Если это знак, то я последую за ним.