Белые пули в бирюзовой шерсти.

Ольга Серябкина (Molly). День не задался с самого начала: в аэропорту кто-то что-то напутал, и нам с девочками пришлось сидеть в зале ожидания четыре с половиной часа. Это время каждая из нас коротала по-разному: Катя болтала со своим парнем по видеосвязи, я пыталась не злиться и читать книгу, отключив шум вокруг, точнее, не обращая на него внимания. А вот Таня поступила мастерски: купила тонну мороженого и съела его, после чего, по непонятным ей причинам, у нее пропал голос. А вечером концерт. Великолепно. — Тань, скажи, как ты думаешь, зачем тебе нужны мозги? — начала я, после того, как позвонила нашему директору и рассказала все — Чтоб перед концертом жрать холодное и терять голос? Или что бы всех подставлять? — Оль… — Кищук попыталась взять меня за руку, но я оттолкнула её — Оль, не нужно кричать. Что сделано, то сделано, как будто ты ошибок не совершала. — В нашем деле нельзя их совершать — я запустила руки в волосы, почувствовав, что голова раскалывается и это еще сильнее действует мне на нервы — Я кричу, потому что вы обе ведете себя как никчемные дети. У Моргуновой на глазах накатывали слезы и, не желая наблюдать за этим зрелищем, я пошла искать туалет. Я зашла в изрядно хлорированную комнату, кабинки были забиты, так что я встала возле зеркала и просто смотрела. Чуть подальше от моего отражения, на стекле была нарисована стрелочка и написано похабное матное выражение. А стрелочка указывала как раз на моё покрасневшее лицо, отражение которого, кажется, было готово испепелить любого проходящего мимо. Осматривая себя в зеркале, я не узнавала свое отражение. Конечно, длинные темные волосы и выразительные глаза были узнаваемыми, но я выглядела ужасно, в гроб кладут краше. Моё когда-то привлекательное лицо, стало бледным, взгляд разъяренным, а глаза перестали весело блестеть, как раньше. — Ты красивее всех, кого я встречал — сказал однажды Макс, запуская руки в мои волосы. — Значит, тебе повезло, что на двадцать пятом году жизни ты наконец увидел настоящую красоту — захохотала я тогда. Я посмотрела на режущую глаза своим невыносимо белым цветом раковину, в которой валялись осколки и сверху падали красные капли. А потом на свою руку, которая вся покрылась этими каплями и дрожала. Минуту назад я ударила кулаком по зеркалу. Дверь дальней кабинки открылась и из нее вышла миниатюрная зеленоволосая девушка, которая поправляла свою одежду на ходу, и с улыбкой на лице шла к раковине, пока не увидела меня. — У тебя… рука в крови — голос низкий и хриплый, странное сочетание с такой милой детской внешностью — Тебе нужна помощь? — а глаза глубокие, и неприлично карие. Для меня одним из важнейших факторов в жизни всегда был цвет. А особенно цвет глаз. Я не знала людей с одинаковым цветом глаз, хотя иногда бывало, что какая-то мелочь в глазах напоминала о другом человеке. Я встречала множество людей в своей жизни и я всегда смотрела в их глаза. Какими бы они не были — голубыми, серыми, зелеными, цвета ночного неба, янтарными или оливковыми. И иногда, но почему-то очень редко, я встречала карие глаза. У них всегда особый цвет когда слишком задумчивы, цвет солнечного осеннего дня в лесу, когда человек о чем-то увлеченно говорит. А когда они смеются, радужки окрашиваются в еле заметный оранжевый цвет, такой летний. Я люблю этот спокойный и наполненный эмоциями цвет глаз. — Хэй — эти глаза оказались совсем близко, когда в моих глазах все становилось мутным— кажется, ты боишься вида крови. Тише, не отключайся. А потом темнота.

***

На меня смотрят четыре разноцветных любопытных глаза, которые я замечаю сквозь ресницы. А когда я окончательно просыпаюсь, то вижу над собой Катю с Таней. У Тани лицо красное и мокрое, похоже, она плакала, но скорее от сказанных мною ранее слов, чем от страха потерять солистку. Катя что-то заботливо щебечет, но разобрать что именно у меня не получается, потому что мозг как будто не до конца проснулся: я плохо вижу, плохо слышу и задыхаюсь. — Что произошло? — выговариваю я с третьей попытки, когда начинаю приходить в себя. Глаза реагируют на свет, значит, уже лучше. В комнате помимо девочек куча народу в больших куртках неприятного голубого оттенка. У мужчины в такой куртке, стоящего возле кровати, в руках чемодан, на котором что-то написано красными печатными буквами. Через пару-тройку усердных попыток я смогла понять, что это врач, а все остальные, наверное, персонал скорой помощи. Ни разу не вызывала скорую, чтобы знать наверняка. Я подняла руку, чтобы потереть ноющие виски, но обнаружила, что моя ладонь перебинтована. — Ты разбила стекло туалетного зеркала и увидев кровь потеряла сознание, кстати, зачем ты это сделала? — спросила Кищук. — Зачем сознание потеряла? — ответила вопросом на вопрос я. — Нет, зачем испортила зеркало? Между прочим, ты себе только принесла кучу вреда. Разбила костяшки пальцев, серьезно повредила кожу на руке, и на подушечке среднего пальца. Врач очень долго вытаскивал стекло. Если бы девушка, нашедшая тебя не… — Где она? — я вновь вспомнила карие глаза. — Ушла, но попросила позвонить ей, как тебе станет лучше. Ты её напугала, все-таки, не каждый день обычной студентке удается пойти пописать, а выйдя из кабинки увидеть звезду эстрады с окровавленным кулаком. Я захохотала и опустилась на подушку.

***

Все наши концерты перенесли на другие дни, съемки и фотосессии отменили, так что следующую неделю я сидела в своей квартире одна. Рука, должно быть, уже зажила, но врач запретил разбинтовывать её самой. Так что я ходила по пустым комнатам туда-сюда, чувствуя себя калекой. Даже элементарное действие, включающее в себя добавление сахара в чай, превращалось в проблему мирового масштаба, с забинтованной рабочей рукой. Стихи, которые мне удавалось придумать, я читала на диктофон, так же как и тексты новых песен. Фадеев решил, что от своих обязанностей я не отделаюсь, и прислал сразу три новые мелодии, так что я пыталась прочувствовать их и написать к ним сносные строчки. Шел только второй день моего маленького больничного, но я уже не знала, куда себя деть, поэтому вечером смотрела телевизор и ела шоколадное мороженое, которое в данной ситуации мне было разрешено и безвредно. — Это не то, что Вы думаете! — кричал из телевизора импровизатор. — В смысле не то, что я думаю?! — в дверь кто-то позвонил… — А что Вы думаете? —…, а потом и вовсе начал бить кулаками так сильно, что картина, висящая на противоположной стене, скосилась и теперь висела на бок. — Да иду я — заворчала я, распутываясь из тонны одеял — Я вот тоже когда-то так кулаками молотила и теперь сижу на больничном! Не повторяйте моих ошибок, пожал… Когда я открыла дверь, меня резко оттолкнули и прижали к стене, я больно ударилась лопатками об нее, а в моих глазах потемнело, почти так же, как это было на днях. Но когда зрение стабилизировалось, я разглядела человека, державшего меня у стены. — Зачем ты это сделала? — спросил Макс. Его волосы, кажется, стали немного длиннее, но все еще выглядели засаленными. От него пахло духами, которые подарил ему Фадеев, духами, трансформирующими меня на море. Однако, его взгляд был неспокойным. — Как грубо — выдавила из себя я. — Зачем? — переспросил он. — Кот, ты что, бредишь что ли? О чем ты спрашиваешь? — Я спрашиваю, какого черта ты опубликовала тот пост про соль? Я нахмурилась. — Неожиданно. Чем тебе насолил мой пост про соль? — Тем, что его увидела Крис и возненавидела меня, хотя у нас только начали налаживаться отношения. — Ааа — протянула я, а потом улыбнулась — Значит, теперь Кошелева. — Значит — пародируя мою манеру, повторил он — если тебе станет легче от этого, я расстался с Женей, в тот же день, в который расстался с тобой и… — И начал отношения с Кристиной? — он замялся, а я не смогла сдержать смех — Ты даже не понимаешь, как со стороны звучишь. Ты состоял в отношениях с двумя девушками, с одной жил, а с другой просто временами спал, а потом расстался с обеими и пошел к третьей. У меня есть номер Малахова, дать тебе? — Только вот он больше не ведет ту передачу, на которую ты намекаешь. — Ну, или Бородиной, на её проекте такие ситуации каждый вечер в одиннадцать показывают. Он отпустил меня и отошел в сторону. — Просто… я понимаю, что тебе неприятно, но зачем было делать пост… — Неприятно? — и тут я взорвалась — Неприятно, это когда ты написал чувственную песню, в которую влюбился, но никакая мелодия к ней не подходит, этот текст никуда не ложится, и ты разрываешь лист бумаги и пишешь новую песню, хуже предыдущей, но зато мелодичную. Неприятно, это когда ты всю неделю начинаешь свой день с виски, а к вечеру у тебя раскалывается голова и невыносимо болит живот. А когда ты любишь человека, а он бросает тебя по смс — это, чёрт возьми, адски больно. Больно узнать, что ты последние месяцы жила только одним человеком, а он все это время спал с несколькими девушками одновременно. Больно, когда после долгих гастролей ты возвращаешься домой и вспоминаешь это смс. И понимаешь: этого человека рядом с тобой больше не будет, а если вдруг и будет, то ты должна проконтролировать, чтоб он не добрался до твоего сердца снова. — Я не могу вызывать у тебя все эти эмоции! — его слова звучали убедительно, я напряглась — Когда-то давно, кто-то вызвал у тебя такой ливень из самый сильных и плохих чувств. А я просто напомнил об этом. В его суждениях была правда. Меня вдруг будто облили холодной водой. Когда я была маленькой, меня укусила соседская собака. Больно, вцепилась мне в ногу так, что еле заметный шрам красуется на ней и по сей день. Но главное было не то, что я чувствовала физически. Я испугалась, потому что я играла с этой собакой каждый день, я считала её другом, а она оскалилась на меня и напала. Я пыталась оттолкнуть её, но от этого становилось только хуже, она сильнее обхватывала зубами ногу и выпускала кровь. После этого я стала бояться собак и крови. Каждый раз, порезав палец я теряла сознание, а увидев собаку где-либо, впадала в панику. В подростковом возрасте меня отвели к психологу, где мне рассказали, что это что-то вроде триггера. Мне было сильно плохо тогда, и теперь, увидев кровь, я возвращаюсь в те ощущения. Мне навредила одна собака, и я боялась, что теперь все собаки в этом мире будут причинять мне физическую боль, кусать меня и выпускать кровь. Только собак я перестала бояться.

***

Лена. Вот, к чему вернул меня поступок Макса. Однажды я случайно нашла её переписку с каким-то парнем, старше нее. Ну, как «случайно». Я взяла её телефон, когда мы летели на концерт, и она заснула. Думала, что не найду ничего шокирующего. Но в этой переписке было много личного, куча фото, интимных настолько, что Темникова не показывала их даже мне. Хотя я думала, что видела все самое сокровенное. Затем я увидела их взаимодействие, в одном из клубов, где мы раньше выступали. Они танцевали и смеялись, а я ловила себя на мысли, что Лена никогда на меня так не смотрела. Мне тогда показалось, что Лена никогда не была моей и у каждой из нас своя жизнь, хоть своя без неё мне и невыносима. После того вечера я написала песню «Я тебя не отдам», отправила её Фадееву и ждала. А Лена тем временем не отвечала на звонки и не появлялась дома. Все выходные без неё, потом она сорвала нам три концерта. А потом пришла на студию и после записи объявила, что нам нужно начать искать новую солистку. Это было примерно так, я допевала «никогда — никогда» и на последних нотах услышала:  — Я ухожу из группы. Напряглись все, особенно новенькая Даша, которая, казалось, вообще не знает, как быть расслабленной. А у меня будто сердце остановилось в ту секунду. — В смысле, тебе нужен перерыв? — залепетала я — Согласна, второй час уже записываем, так и голос сорвать недалеко… — В смысле, что я ухожу. Через пару месяцев я выплачу сумму, указанную в контракте и уйду. Я догнала Лену, которая хлопнула дверью после своих слов, уже на улице. — Лен, что происходит? — неудачная попытка взять её за руку; она холодно оттолкнула мою руку — Это из-за него, да? Она остановилась и посмотрела мне в глаза. У неё синие глаза. Темнее, чем глаза Макса, но выражали в тот день они то же самое. Когда-то, в моменты, когда мы просыпались вместе или готовили завтрак, смотря телевизор её синие глаза, приобретали белые огоньки на радужке, отчего напоминали звездное небо. А в тот день на улице они были похожи на два холодных сапфира, и в них было видно отчаяние, смятение и злость, но я не понимала, на кого. Я приблизилась, обхватила ладонями её лицо, как делала, когда пыталась её утешить, но услышала лишь:  — Я больше не хочу этого. А я не знаю, чего с того момента хочу. Казалось, после её слов все мечты разбились, надежды рухнули с высоты небоскреба прямо на холодный бетон, а желания исчезли. С того момента я стала ненавидеть раскрытия себя и своих чувств. Слишком много на этом обжигалась, это ведь приносит одни проблемы. Но Максу я доверилась, впервые за такое долгое время я захотела раскрыть всю себя кому-то, потому что почувствовала, что он поймёт, почувствовала себя нужной. Макс ушел пару часов назад, телевизор так и играл видимо каким-то невидимым существам, которые возможно были в комнате, но не мне. Я села писать. Это моя привычка записывать все, что я чувствую. Записывать в стихотворной форме, так, что бы это легло на мелодию. Фадеев не любит, когда я пишу текст раньше, чем музыку, он считает это неудобным капризом. Обычно у меня одна каша в голове, я еле нахожу ту тонкую нить, за которую можно зацепиться, чтобы думать о чем-то одном. Обычно в моих мыслях кавардак, в голове в панике бегают тараканы, которые просто хотят найти выход из этой некомфортной жилой площади. Но сейчас все чисто. Только один человек перед глазами и осознание всего, что произошло, приходит постепенно. Я взяла в руки телефон, стараясь не набрать случайно числа из номера Лены, медленно нажимала по клавишам и прижала телефон к уху, вслушиваясь в гудки. — Кать, помнишь девушку с зелеными волосами, что была в туалете аэропорта? — сказала я, когда большеглазая все-таки взяла трубку и поприветствовала меня — Мне нужен её номер.