Федечка и предмет

#np Аффинаж Девочка и предмет

Беременным Федя Букер оказался не просто так. Не, ну понятно, что версия с непорочным зачатием отпадала по причине явной Фединой «порочности» — так-то он бухал, «не отворачивал лица своего» от нетяжелой наркоты, не блюл поста… Матерился как черт и вообще. Понятно, что беременным Федя Букер оказался по причине соития (иже незащищённого полового акта), но вот не просто. Не просто совсем, да. Учитывая нервную обстановку, сложившуюся в последние пару месяцев у них на хате, ожидать от существования библейской простоты не мог никто. Особенно Федя. Начать, конечно, следовало не с того. Начать с того, что Слава… Слава же и повадился некоторое время назад бегать по утрам к толчку. Да прямо резво так, отпинывая с пути и собственные шмотки, и чужие, и Федю — если Федя мешался. Да непонятно сначала было — только Феде, Ваня-то сразу, наверное, въехал и ходил по квартире злой и набыченный сильнее обыкновенного — не понятно, с чего бегать? Слава даже не пил толком после баттла того ебанутого, а потом чёт совсем забросил алкашечку, Федя аж расстроился сильно-сильно, а потом Слава начал свои ежеутренние променады — и обстановка на их хате резко прибавила в нервности. Слава бегал в толчок блевать, позеленевший и нехорошо, матово бледный, а потом шел до своей комнаты по стеночке и только ругался — витиевато, заковыристо, но как-то механически. Без души. Федя видел, что мыслями Слава был далеко. Ваня видел что-нибудь ещё наверняка, потому что по вечерам он ходил к Славе в гости и долго-долго пытался чего-то ему затирать, не по-ванькиному эмоционально, Федя через стенку нервничал даже, но эффекта не наблюдалось никакого. Слава прежним макаром блевал, ругался, не жрал нормально, а потом вдруг перестал. Резко, одним днём — как притащился откуда-то совсем уж белый, мечта романтика-некрофила, притащился и залёг у себя в комнате, и не выходил даже поссать будто. Два дня не выходил, и тогда же, кажется, к ним впервые приперся лысый Славин черт — он долго и нудно стучал сначала в дверь, но Федя сидел у себя и не высовывался (у себя — это на их кухне. У Вани и Славы есть по комнате, потому что они первые въехали в эту раздолбанную двушку, а Федя вписался уже потом, вписался и спит на диване в кухне, он раскладывается, если стол отодвинуть — вообще норм). Федя сидел и не высовывался, а с хером разбирался злой как дюжина чертей Фаллен, и, кажется, к Славе тогда всё равно лысого не пустил, пусть тот и порывался, сверкая яйцеобразной башкой из коридора, и грозился чет, и типа он тут не пальцем сделанный, а Федя сидел и всё лениво-недоуменно не врубался: как Слава на этого лысого и побитого жизнью и судьбой мог повестись вообще... Живет на две страны, вот это вот всё Ландан из в май харт и прочая поебень, заумь ебучую вместо нормальной музыки толкает малолетним дебилам, баттлится вон, как оказалось, тоже хуёво и… И на альфу в принципе не сильно похож — ресницы пушатся, сам тощий, а щечки как у морского котика, фу, да нафиг надо такое… То ли дело Витя. Витя такой пиздатый, что у Феди до сих пор каждый раз немножко кишки сводит, когда Витя приезжает. Или когда Федя — к Вите. Витя не против, Витя даже сам его часто в Москву зовет — и всегда встречает. И тогда — теперь вот — встретил, в такси Федя уже сидел как на иголках, ему было по обыкновению чуть-чуть неловко («А если у Вити дела? Прямо сейчас дела, а тут он, Федя Букер, и надо…») и радостно одновременно. А потом Витя открыл дверь дружелюбно звякнувшими ключами и на Федю не выпрыгнул собачье-громкий клубок восторга под ногами, и Витя сказал: «Потом поздороваетесь, я их пока закрыл» так охуенно — как будто он Федю ждал. Как будто соскучился даже, они виделись, конечно, давно — целых полтора месяца назад, но Феде всё равно было жарко-жарко внутри, горячо и сладко, потому что Витя… Витя его сразу поцеловал — так уверенно, хорошо-скучал-скучал-Витя-Витя-Вить и повел Федю за собой. Даже забил на то, что Федя с дороги. Ну, грязный типа. И всё было так заебись. С Витей всегда так было, это же Витя. И против резинок Витя ничего не имел, в самый их первый раз на Федино блеяние только кивнул коротко, принимая к сведению. За резинками следил всегда Федя, ну, чтобы они были в наличии — он рад бы и не, но от таблеток ему хреново. От всяких, он пробовал по-разному, но там эти схемы, семь дней зелененькие, семь дней красненькие, а потом не забыть про беленькие, ну сук, и всё равно так тошно, что какой трахаться — жить не сильно хочется. Поэтому гондоны. Выбор масс и всё такое. Ещё Федя давно как-то предположил, что «считать… дни, типа, можно», но Витя посмотрел на него ласково, как на не совсем разумное, но очень забавное животное и напомнил, что Федя сегодня интересовался у гугла, какой сейчас месяц. Витя не имел ничего против, однако тогда на третий заход у них внезапно кончились гондоны (ладно, может Федя и перестарался чуть, и подрал парочку зубами, и Витя тогда сказал, чтобы он съебался от Витиного хуя подальше, блядь, на безопасное расстояние, но это Витя, конечно, пошутил и Федя никуда не съебался, а взял в рот, но вот потом…). Гондоны кончились некстати внезапно, а Витя его так тискал — и разомлевший Федя представлял себя плюшевым медведем и ему было так заебато, что он уплыл почти, что он почти забыл о своих дурацких «почти двух» метрах росту, что он почти был — нормальным, реальной омегой; и где-то он то ли читал, то ли слышал, что на после раза второго забеременеть мало вероятности, потому что состав спермы... Короче, Федя сам виноват. Потому что ему было хорошо, тягуче-приятно ныли бедра, поясница болела здорово, а Витя лежал сверху и тепло дышал ему в место между шеей и плечом и медленно терся об него, не торопясь толкаться внутрь, как будто хотел что-нибудь сказать или даже спросить у Феди, может быть, что-то вроде, заебись ли Феде сейчас. Потому что спрашивать такое должен был кто угодно, кроме Вити, Федя и проебался. Федя весь подался ему навстречу, на опережение, Федя сказал даже (хотя обычно он стеснялся че-то в такие моменты — такому красивому и невозможному Вите — говорить) — как ему сейчас хорошо и заебись, и ещё он не удержался и сказал, как сильно он соскучился. «Феденька, да что ж ты неумный такой у меня?» — говорила всегда мама. Риторически, конечно, Федя никогда не знал, каким образом можно оправдаться в подобном грехе. И теперь не знает. Теперь беременный Федя Букер сидит на кухне. Ваня и Слава вяло переругиваются из соседних комнат через коридор (вяло, потому что Славе теперь сильно насрать. На всё происходящее в принципе, не только на продолжающийся перманентный с Фалленом срач, Федя видит — и Феде не по себе очень сильно, это же Слава! Слава, который творит дикую хуйню, а потом ржет как не в себя, Слава, который угарает, ебашит, даже ленится который — по пиздецу весело, а теперь Слава скучный. Он снова начал бухать, но даже это благословение богов исполняет без огонька. Слава скучный и чаще просто валяется на кровати апатичным червём — и пялится в потолок). Федя сидит и думает, что рожать какого-то ребенка ему не хочется. Вот совсем. Вот зачем, да? И как Слава бегать блевать, наверное, придется, учитывая Федину по жизни «везучесть», каждые пять минут. Но как Слава сейчас быть — скучным и потухшим не хотелось тоже. Хоть Слава и говорит, что всё ровно. Он это говорит, конечно, по большей части Фаллену, чтобы тот отвязался, но Ванька всё равно злится и пинает табуретку, на которой обычно сидит Федя. Ванька каждый вечер теперь орет, что возьмет Гришу под мышку и съедет «из этого пансиона неблагородных девиц нахуй». Гриша — это его кот, и Ваня никуда не девается. По крайней мере пока. Федя сидит и думает, а потом всё-таки звонит Вите, потому что… Потому что нехорошо как-то получится, если… И у Славы вот (да и у лысого черта, чего уж) такой пиздец, из-за того, что Слава всё сам провернул. И кому легче стало? Никому. Слава загнанно и похуистично одновременно, только Слава так умеет, огрызается, и лысый с синяками на пол ебала, говорят ребята, пиздует, похудел опять, штанцы моднявые, фирменные, на фоточках опять сползают… По телефону у них выходит неловкий какой-то разговор. Федя всё никак не может собраться с мыслями, он рассказывает о всякой чуши: про то, что Слава отказывается варить пельмени и кидает их на сковородку прямо замороженными, а Ваня в ответ на это кидает в Федю ложкой, но, поскольку он пьяный до пизды («Ванька, не я, Вить, правда!»), то попадает, чаще всего, на пол, а один раз он чуть-чуть не зацепил Грише хвост и потом долго перед ним извинялся прямо на полу… Витя слушает эту поебень достаточно долго, а потом говорит, что на днях собирается к ним. — Давай я приеду, во вторник, Федь, и мы нормально обсудим, че ты там хотел, — говорит Витя так спокойно, как обычно, так, что Федя радостно соглашается и первым сбрасывает даже, и эти три дня до вечера вторника тянутся совсем недолго. Приехавший и очевидно слегка охуевший с их нервно-пиздатой обстановочки Витя выгоняет из кухни Ваню, хорошо, что хоть Слава опять забаррикадировался у себя в комнате (плохо, потому что лысый черт опять приходит почти каждый вечер и безрезультатно срется с Фалленом и закрытой в Славину комнату дверью. Плохо, но сейчас — хорошо). Потом Витя молчит. Федя успевает обматерить себя мысленно всеми известными способами. Ишь чё удумал — свой проёб на других сваливать. «Феденька, да что ж ты неумный такой у меня?» Потом Витя говорит, что рожать он, конечно, Федю не заставит. — Чё, не Средневековье же у нас, — говорит Витя, — но если… Бухать вот бросишь, Федь. Совсем. Я тебя жить с собой не заставляю, нахуй этот Домострой, но ребенка гробить не дам. Он пока ни в чём не виноват. — Решай, чё уж теперь, — говорит Витя и смотрит уверенно. Прямо. — Я тебе и вечной любви не обещаю, но вас не брошу. И тебя одного, если аборт сделаешь, не брошу, хули ты накручиваешь в башке своей, Федь, а? Федя не накручивает. Ну может совсем слегка. Чуть-чуть. Федя Вите верит, Витя всегда говорит правду. Когда Федя проебывается, например, Витя его никогда не обманывает. Витя сказал: не брошу — значит не бросит. Федя не накручивает. Федя не. Федя отказывается от протянутой Ваней банки с пивком вежливым: «Не хочется чет», и Ваня взрывается. Ваню можно понять. Наверное. — Ещё один, блядь?! — Ваня некрасиво орет. Ему не идет. (У Вани, из них троих — у одного, вообще самая что ни на есть правильная внешность. Омежичья. Как на картинке, Федя втихаря Ваньке очень даже завидует. Ваня красивый, аккуратный, не дылда ебучая как они со Славиком. У него светлые мягкие волосы, бледная кожа — и невыносимый характер. Слишком самостоятельный, пиздлявый, отвратительный, нихуя не омежичьий характер) — Вас чего, девочки, мама с папой ничему не научили? Пестики там, тычинки-хуинки! Да как ты мог, Федя, я ж в тебе вот не сомневался ни разу, пусть ты размазня на постном масле, но хоть не дебил поехавший, на фоне жизни и творчества великого Охумирона поехавший, да так и приехавший, так, что Великий Лысый теперь у нас четвертым прописался, я его уже чаще, чем собственное ебло в зеркале, вижу… Ваня орет, а потом замолкает и не смотрит на Федю. Это неловко, но Федя, в общем, привык. Хорошо, что Славе теперь похуй, в хорошие времена Слава бы пошутил больно, а теперь он просто старается не смотреть на Федю тоже. Витя приезжает часто. Витя даже ходит с ним к врачу. У врача Витя выспрашивает обстоятельно: что Феде можно кушать, как долго гулять, какой гимнастикой лучше заниматься, что такое «протромбиновый индекс» и зачем его определять. Феде снова очень хорошо, почему-то. И ещё в конце самом Витя говорит: — А, — и Федя первый раз за всегда, наверное, видит, как Витя чуть смущается… — Можно, — весело и серьёзно кивает врач, — по самочувствию смотрим, конечно, но вообще — можно. И даже нужно, потому что приятно. А что приятно, то ребенку полезно, пусть радуется вместе с родителями. Можно. Хорошо, что можно — Витя его таким… Вите он такой — и такой тоже — нравится, наверное, Витя его гладит везде, двигается плавно, осторожно, Витя бережный, хо-ро-шо... Федя чувствует себя хорошо. С растущим животом — тоже хорошо. Он всегда любил на боку спать, удобно же. Однако, когда живот у Феди начинает свешиваться с кухонного дивана, Витя ставит вопрос ребром. — Переезжай, — говорит Витя. — Ко мне, у меня кровать нормальная есть. Витя смотрит на него так, будто в глубине души не уверен, что Федя согласится. Витя как будто не знает, что Федя заранее согласен с каждым его словом, действием, жестом. Говорить об этом Вите Федя, разумеется, не будет. Это же такая ебаная сопливая хуйня, аж страшно. «Феденька, да что ж ты неумный такой у меня?» — Че, Федь, нормально всё? Не болит? Доворочался, дебил. Разбудил. — Да не, Вить. Замирает. Федя Букер беременный уже давно. Сильно беременный, сильно же и… — У меня борода рыжая растет, знаешь, Вить? Витя кивает сонно. Не врубается. Витя теплый, Витя рядом, хули тебе ещё надо… — А если он, ну, будет рыжим? Его же дразнить будут. Витя сначала пораженно молчит, а потом спрашивает бесцветно как-то: — Тебя что ли дразнили, Федь? — Несильно… Веснушки у меня весной вылезали… Так типа, конопатый, убил дедушку лопатой и всё такое. Витя опять молчит, а потом говорит, что… — Не будут. Говорит Витя увесисто: — Я его научу, чтобы не дразнили. — И веснушки, это ж красиво, — говорит Витя ещё. — На тебе как вылезут весной… Ты заебись тогда, Федь. Заебись, Федь?