Федечка и предмет

И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это. Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет, не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет, а про то, что всех заливает небесный свет, никого особенно не жалеет©

Слава всё говорит, что нигде ему не больно. Слава пришёл к нему домой даже не вечером и сказал: «Поздравляю, у вас будет ребенок!» каким-то настолько идиотским голосом, чересчур лениво-бравурным даже для самой постироничной ипостаси себя, что Мирон сразу понял — это правда, это ебаная правда, а потом Слава — за следующий же короткий выдох — сказал: «Я пошутил, расслабь ты булки!» и… И всё — ладно, не прям трагично-однозначно «высё», но очень многое — резко свернуло не туда, полетело в тартарары, пошло стойкими некрасивыми зелеными пятнами плесени… и прочие метафоры для обозначения емкого и ебкого «пиздец, Слав!». Или просто «пиздец», потому что за то весьма и весьма непродолжительное время между «ребенок» и «пошутил» у Мирона что-то случилось с мыслительной деятельностью. Это было хорошо и неприятно знакомое ощущение быстро-быстро, скачками — мыслей, ассоциаций, обрывков рассуждений, планов, тактик. Это называлось красивым греческим словом «тахифрения», но нет. У Мирона сейчас всё в порядке с мозгами, нет, он не позволяет себе забывать про таблеточки, не позволяет себе бессмысленного отрицалова, детского побега — от таблеточек, побочки, от себя, той части себя, которая… Нет. Нахуй. Нет, но между Славиным «ребенок» и «пошутил» Мирон успевает перебрать дохуя аспектов в голове. Ребенок — это, конечно, пиздец, у Славы всё в порядке, чё-то он бледный на рожу, надо позвонить врачу, а, сука, у него один врач на коротком наборе и этот вряд ли прямо сейчас необходим, надо Женьку напрячь, стоп, Женька — и чё ей сказать, в смысле, кому ещё сказать, а всё узнают, все, это ж новость для говноедов будет номер один, обсасывать сколько, а с другой стороны — хули прятаться, но если, а если он вырастет и скажет, что мы ему, суки, поломали психику, а не пойти ли нахуй ему с такими предъявами… бля, нельзя материться на ребенка, а мама уже чуть ли не перестала про внуков спрашивать, вот ей, она обрадуется до пизды, захочет приехать, а Славу надо из их гадюшника вытаскивать, там стены прокуренные и кот, вроде, есть, а от кота может зараза какая-то прилипнуть, а ещё хуже там хозяин кота — тот мелкий блондинистый хуй, который Мирона вообще, а ведь бабки нужны на ребенка, много, чтобы нормально всё, тур замутить, пусть говорят «охуел жид», материал старый, а Слава-то че бледный такой, это нормально, я ж не знаю нихера, родитель из меня как из говна и палок, а Слава, Слава… А Слава потом говорит, что пошутил. И ещё Слава говорит: — Слушай, я лягу чутка, там эти сказали: надо пару часиков поваляться, предлагали остаться, но я нахуй всё подписал и свалил — обстановочка у них нервная, и воняет, хлоркой что ли… — Я чего к тебе притащился, — говорит Слава ещё, неловко стаптывая кроссовки, — ближе было чем домой пиздовать, да там Федя с Ванькой, наверное, уже никакие, они с утра собирались… Мирон дергает его к себе, наверное, слишком резко. Мирон спрашивает: — Хули ты сделал, Слава? — таким уёбищным тоном, как в мелодрамах для домохозяек, сука, сам не ожидал, но это неважно, неважно, хуйня, Слава, да… А Слава весь подбирается. В его руках затвердевает, вот правда, ощетинивается, ёжится. — И чё это ты рожу так скривил, — морщится Слава ему в лицо, — я думал, к тебе с такими новостями-заявами каждый день подходят, ты же… — Да нет, Слав, — Мирон его отпускает. Мирон отпускает, а Мирона Слава не отпускает — сначала, в первые куски секунды, Мирон не заметил, когда он зацепился за край футболки — привычно, по-славиному, всеми пальцами в кулак, а теперь Мирон отстраняется-отталкивается-отходит, а Слава держится прочно, крепко, но Мирон всё равно делает шаг назад, а Слава всё равно отпускает. — Ты вот первый. Очевидно, что им надо говорить дальше. Обсудить всю эту херню, потому что это не херня совсем, но Слава молча идет и ложится на кровать — одетый и всё ещё какой-то неправильно, подозрительно на ебало бесцветный. Но Мирон не идет следом, потому что он идет на кухню и бесполезно, безрезультатно ищет давным-давно от себя заныканную пачку сигарет. Мирон давит в себе эту дремучую хуйню. Правда, пытается. Этот вот эволюционный баг, сейчас никому не нужный, левый, лишний. Мирон запихивает поглубже-подальше это вот, пеной грязной поднявшееся, — «моё». Мое. Мой омега, мой ребенок, мой Слава, мой ре-бе-нок, мой-мой-мой… Это коротенькое слово сливается в тоскливый комок, скучный вой внутри — до тошноты, до больной злобы. Он сам понимает, как же противно должна звучать эта херь, и ничего не говорит. Твое, ага. Попустись, Мирош, будет проще. Он понимает, но легче ли? С каких это хуёв. Он не может заставить себя даже пойти туда. К Славе, туда где кровать, не горит свет, где нет — больше нет — его части, в прямом смысле, это был его кусок, кусок истории, истории жизни, истории болезни, кусок непрерывно делящихся клеток, мяса маленький кусок, ре… Слава уходит через два часа, как по будильнику встает и надевает кроссовки в коридоре перед входной дверью — и молчит. «Почему ты не оставил это себе?» — трусливая, поганая мысль. Мирон думает её до конца. «Я не хотел бы знать, не хотел бы, зачем, Слава, зачем ты свалил это дерьмо мне на голову, поставил перед фактом, зачем пришёл, зачем пытался улыбаться уёбищно-нагло, лежал тихо-тихо, так, что мне приходилось осторожно подходить к самому порогу неосвещенной комнаты и вслушиваться в твоё, Слав, чуть обрывистое дыхание, блядь, я говно — человек, говно — альфа, Славе же хуёво, хуёвее во сто раз, тоже, иначе бы он не шутил так, не пришел бы, а забухал со своими… «Ванькой и Федей», точно, не пришёл бы и не сказал…» Слава не берет трубку потом, только отписывается, что НИГДЕ ЕМУ НЕ БОЛЬНО в твиттере. Потом Слава не читает сообщения, не выходит на связь, не выходит. Мирону не нравится засранная квартирка, не нравится тусклый свет лампочки в пятнадцать, как будто, ватт в захламленном коридоре, не нравится паскудный воинственный Славин... кто? Друг, товарищ, напарник по творчеству, Фаллен — просто мелкий урод. И он не уродливый, даже, наверное, красивый, на любителя, но сука, как же он громко орет. И ещё изобретательно, и ещё — всякую хуйню, и ещё он не пускает к Славе. Не драться же с ним, а Слава не выходит, не подает признаков жизни, и Мирон спрашивает почти без надежды: — У тебя же кот, вроде, есть… Чё ж ты лаешься как псина сутулая, а? Этот мелкий Фаллен прямо взрывается: — Сам ты кобель лысый, Охумирон, сука… — но Мирон дальше не слушает. Уходит. Зачем, если Слава… Слава. Приходить снова Мирону никто не запрещает. Снова лампочка мигает психоделически, но вот что странно: вокруг тихо. У Мирона ключи, есть, теперь — есть, но его не встречает привычный Фалленовский мат, вокруг тихо и только из кухни доносится невнятная возня вперемешку с человеческим таким, страшненьким и немузыкальным, мурлыканьем. Мирон заглядывает вроде осторожно, нерезко, но, кажется, его всё равно пугаются. Федя… «Букер, точно». Федя Букер некоторое время как будто мучительно боролся с желанием обратиться к Мирону на вы, но всё же справился с собой. — Ты это, — сказал он после молчания, — зачем… — А Ваньки нет, — говорит он ещё за каким-то хуем, — у него Гриша, ну, кот его пропал. Ушёл, Ванька его по району ищет, ты его не заёбывай пока, будь, типа, человеком, а не… — Я сейчас гулять пойду, — а это-то Мирону нахуя знать, чё они все тут повернутые такие, эй, — мне надо много гулять. И Гришу заодно повысматриваю, может… Уже выходя из кухни Федя Букер, чего-то потолстевший, что ли, ещё, Федя Букер говорит Мирону: — А Слава не спит, он только что по комнате шарился, тут через стенку слышно всё — пиздец. А двери вообще картонные… Ну, я пошёл, ты, это, тут… Он не заканчивает, чего «это, тут…», шуршит в коридоре чем-то, потом хлопает входная дверь, а потом Мирон сидит у другой двери спиной — у двери, знакомой за эти несколько дней — чересчур, сидит спиной к двери — картонной, точно, сидит и не молчит. Раз уж Слава… Слава не спит, да. Потом Мирон приходит ещё, не всегда с подобным успехом, но кот всё не находится, поэтому на него меньше обращается уничтожительного внимания, а потом Слава начинает читать его сообщения, не отвечать, но читать, по крайней мере, это прогресс, это хорошо, это хорошо — говорит врач с «быстрого набора», а потом… Мирон никогда не слышал похожего звука. Это и надрывный булькающий смех, и рыдания, и мат в обертке из ультразвука. Сначала он пугается — судорогой, до изморози в груди, что это Слава, но на кухне обнаруживаются только Фаллен и кошка. Обычная кошка с котятами под пузом, раз, два, три... Три штуки, мелкие ещё, но уже не слепые, вроде, кошка как кошка, котят кормит, чё этот ненормальный так орет опять, а… — Гриша-а-а! Сука, да как ты мог, и ты, Брут кошачий, да я с вами откинусь нахуй, Гришенька, да как так-то, почему ты не сказал, что ты… Ааа, мой Гриша и не Гриша вовсе! — Ты кота от кошки не отличил, животновод, серьёзно? — Мирон врубился. Кажется. И это пиздец как… — Я ему под хвост не заглядывал, — поворачивается, растрепанный, красный — сука, какой же всё-таки пиздецовый этот Фаллен, — я ж не зоофил-извращенец, мне сказали, что это кот, мужик, Гриша, ааа, никому, блядь, верить нельзя, и куда мне теперь котят девать, нельзя же так, нож в спину, Гриша, это всё ты виноват, Охумирон, всё из-за те… — Я тебя с Ваней сведу, — говорит Мирон, чтобы не заржать в голос. — В смысле, он за котов, вроде, шарит, может, и с котятами поможет разобраться, куда пристроить… И научит тебя пол определять заодно… Фаллен немного отвлекается от кормящего Гриши и начинает новый виток оскорблений его, Мирона, жизни, творчества, лысины, национальности, друзей, и Мирон даже потихоньку втягивается, потому что это необидно, а даже и в чем-то весело, и… Они прекращают, останавливаются, потому что Слава смеётся. По-настоящему, громко, до слез на ресницах, он стоит в дверном проёме и смотрит на кормящего Гришу, и смеется, как будто нигде ему не больно, и Мирон забывает про Ваней, котят, детей, потому что Слава ничего не говорит, только смеётся, но Славе сейчас нигде не больно, наверное, да, и вообще про это…