Федечка и предмет

Бабушка!.. Я помню, как она родилась.©

…любовь — это когда кто-то может вернуть человеку самого себя. Возможно, любовь — это если кто-то, кто все видит и все помнит, помогает нам вновь обрести себя, но ставшим чуточку лучше, чем был, чем смел мечтать…©

Он сидит на облаке и болтает ногами в воздухе. Сверху видно лучше. Сверху видно больше — и дальше, и настоящее, и то, что было, и то, что сплетается неуверенно из будущих чужих мыслей, слов и поступков. Он сидит на облаке, болтает ногами в воздухе. Он ещё не родился, но уже скоро, вот-вот — пора выбирать. Пока он сидит на этом облаке и смотрит вниз — сверху вниз, пока — он помнит. Пока он знает, и помнит, и видит, и понимает тоже всё, но это ненадолго. Совсем скоро он забудет эту радость, эту силу, возможность всё-всё видеть и знать, он забудет без сожаления, без грусти, а пока он помнит. Пока он здесь, и пока он здесь — надо выбирать. Вон двое не спят. Они разговаривают о нём. Не совсем, конечно, о нём, не прямо о его ногах, свисающих с облака — но вот и о нём тоже. — Я так проебался, — говорит Слава и отворачивается. Он держится за хуёвенький пластик подоконника белыми пальцами, белыми от напряжения, но в темноте — не видно. В темноте душной комнаты, повсюду тряпки, Слава заебался раскладывать одежду по местам, захуя, тряпки, проветрить бы, воняет пивом и равнодушным, скользким разочарованием, почему… — Просто не ждал такого, почему… Слава держится за подоконник, окно закрыто, плотно, намертво, в комнате темно и душно, Мирон не двигается. Застыл, замер, за… — Хрен твой, ну, мозгоправ этот, сказал сначала, что это гормоны. Мол, я просто как тёлка пмсная, поплачу, посмеюсь — и всё пройдет, но… Мирон пинает пустую банку, и звук мягко чавкнувшего на прогиб дешёвого алюминия получается смешным. Слава не смеётся, заканчивает: — Но вся ирония в том, что это были мои слова. Мои мысли, и он потом так и сказал тоже. Типа, знакомая ситуация… Короче, въебал мне прямо с порога. Умный мужик, чё уж… Слава крупно поводит плечами, лопатки у него торчат из-под большеватой футболки остро-остро, и Мирон не выдерживает. — Типа, это мы проебались, — говорит он и перешагивает через вещевые завалы, через собственную болючую неловкую нежность перешагивает и через стыд. Через самоуверенность. — Мы, Слав. Он тыкается носом прямо туда — под острые тёплые лопатки, от дыхания едва заметно — вверх-вниз, он кусает эту ткань, заношенную, затертую ткань футболки, он сам не замечает, как руками вцепляется поверх чужих пальцев в блядский подоконник, Слава выше, Слава — пиздец похудевший Слава — всё ещё крупнее, и Мирон вспоминает, как сильно его штырило от этого, от большого мягкого Славы, который лениво блестел зрачками и оглядывался через кругленькое плечо, опускаясь на четвереньки, в коленно-локтевую, и теперь — всё ещё — тоже… — Мы больше так не будем, — говорит Мирон потом и несильно бодает чужую большую спину лбом. Его ни разу не цепляет детская какая-то интонация этих банальных слов. Нахуй. Банальными какие-то вещи стали исключительно потому, что были правдой для слишком большого количества людей. На-хуй. Слава прислоняется к нему лопатками, и плечами, и всем телом, и даже чуть-чуть ногами — поэтому нахуй стиль. — Мы больше так не будем, — повторяет Слава в ебучую темноту за окном — и куда-то вверх. Они всё-таки открывают окно. Он смотрит на них через ночь и думает, что, наверное, это было бы хорошо. С ними ему было бы хорошо. И им — тоже. Хотя, они справятся, вон, пальцы забитые поверх чистых, они… Им надо чуть-чуть побыть вдвоём. Да, точно, к ним спустится кто-нибудь другой, обязательно спустится, это видно, просто не он. Просто… — Я хочу брата! — Данила говорит спокойно. Негромко, но за этим спокойствием явно слышны предгрозовые нотки, те, что заканчиваются горючими слезами, растертыми по щекам яростными дорожками, те, из-за которых Юра опять усмехается в кулак, незаметно, не «заметно», а вылитый отец… — Андрей, поговори с чадом, — Юра только что отнёс в кроватку Настю, она просила три сказки и четыре песни, с дальновидным запасом, как и всегда. Им удалось сторговаться на «Мёртвой царевне» и дважды подряд пропетым гимном ФК Динамо, и Юра был почти доволен. Юра был почти доволен, почти счастлив и почти совсем без задних ног. Он мимоходом забирает из чужих — охуенно-родных, самых на свете пиздатых — рук телефон и шлепает Андрея по затылку. Пока тот, неловко потирая голову, пытается пояснить сыну за исключительную важность для человека именно сестры (Данила с Настей, в принципе, дружат. Разница в возрасте не такая уж и большая, и чаще всего они носятся друг за другом абсолютно самозабвенно или сооружают на пару что-то монструозное из лего, а споры и ссоры легко решаются кратковременной изоляцией по разным комнатам), Юра вспоминает, что «Никто в этой семье не додумался закрыть на кухне окно, кого ночью сожрут — он не виноват» и… Юра вполуха прислушивается к происходящему в комнате. Кажется, Андрей перешел к тяжелой артиллерии и припоминает «…сестру дяди Славы». Юра недолго пялится в незакрытое (конечно!) окно и думает, что с третьим несомненно стоит погодить. Даже с братом. Он улыбается уставшему и очень счастливому Юре и несколько раз подпрыгивает на своём облаке. Было бы здорово родиться у них! У него были бы сразу и брат, и сестра, и родители, которые понимают, что происходит, и которые бы не волновались по пустякам, и которые бы любили его — почти так же сильно как друг друга… Было бы, но пусть Юра сделает свою штуку на Ютубе, которую давно хотел, пусть Настя немного подрастет, пусть — а он… Ванечка Фаллен не открывает дверь. Ванечка Фаллен не берет трубку. Ванечка Фаллен не выходит из квартиры в ближайший магаз за сигаретами. Ванечка Фаллен знакомится с Охрой. Рудбой, конечно, пиздел и сильно перестраховывался. Охра был криповатым малым, но это, учитывая всю ммм…историю, было и нихуя не удивительно. Внутриутробно сожранный близнец, блядь! Конечно, когда Рудбой в первый раз начал об этом говорить, Ванечке очень хотелось блевануть. Комок к горлу подкатывал, и желудок сжимался нихуёво так, это точно. Но Рудбой был такой напряжный, такой тихий и ненормально, неправильно бледный, что Ванечка крепился как мог. Слушал, охуевал и крепился. Как выяснилось, за каким-то хером Рудбою рассказали об этой ебаназии родители. Родная, сука, кровь… Ну, про близнеца. И про то, что Рудбой его «победил». И про то, что родился один — но с чужими пальцами в башке. — Их убрали, пальцы, — сказал тогда Рудбой, — вот шрам остался, хочешь — потрогай, если не противно… Ванечка потрогал, чё. Ванечка потрогал и выяснил, что ещё — кроме шрама — в башке у Рудбоя остался Охра. — Я ему должен, — ещё успел Рудбой вякнуть перед… — Кусочек жизни должен, а ты… Охре, как впрочем и было предсказано, Ванечка не понравился. Ванечка не понравился, рот его пиздлявый, характер выёбистый и ногти. Ванечка царапался будь здоров тогда. И кусался. Охре Ванечка не понравился, но тут уж Ванечка уперся рогом. Потому что Рудбой Ванечке был нужен и даже очень. Длинным, спокойным, всратым. И даже таким — «с прицепом». С явно поехавшей кукухой, но, с другой стороны, живет же Слава как-то с лысым биполярником и… С Охрой они знакомились долго. Трудно. Иногда больно. Один раз Ванечка заорал на него от бессильной злобы, что если «…ты, пидор ёбнутый, ещё раз мне коленом в пузо заедешь», как он, блядь, «рожать маленьких Ваня-детей» будет? Тогда Охра его сразу отпустил. Сразу. Откатился на край кровати, отдышался. И спросил вдруг: — Ты правду… говоришь? Ты же с ним… Ну, с Рудбоем, никогда?.. — С ним никогда, — отвечает Ванечка, отфыркиваясь. — А с тобой чё? А с Охрой, оказывается, так можно порешать. Охра говорит, что в ребенке будет жить. По-настоящему, не так, как теперь. Ванечка его слушает. Не выебонит. Потому что… Из окна дует. Рудбой осторожно сползает на пол, пытаясь Ванечку не разбудить. Не потревожить. Не… Ванечка познакомился с Охрой, не зря же Рудбой не в курсе — какое сегодня число. Не зря у Ванечки укусы вызревают по всему телу. Не… Не ушёл. Ванечка не ушёл, и Рудбой курит у приоткрытого окна — быстро, взатяг и со слабой надеждой, что не уйдет. Может быть, Ванечка, ну… Он задумчиво качает головой. Пожалуй, нет. Они странные и интересные, но им нужен не он. Но кое-кто им точно подойдет, он помнит — знает — и отворачивается от этого окна где-то далеко-далеко внизу, под облаком, отворачивается нетерпеливо: ну где же его?.. — Мэн, у него лицо с кулак, — Мирон старается. Мирон старается, но получается весьма и весьма средне, стоит признать, стоит — но и… — Да как ты вообще можешь говорить, что он на кого-то похож, фэктс, это же младенец, он… Федя Букер в ответ смотрит с мягким, всепрощающим почти выражением ебальника. «О нет, эта хип-хоп собачка слабоумная» написано у Феди на лбу, но он молчит, и пожимает плечами, и поправляет верх у коляски — так, чтобы солнце не беспокоило Букера-младшего. («Букера». Они с Витей серьёзно тянули жребий, и когда Витя обнаружил, что его зубочистка обломана нахуй, он так расстроился, что Федя предложил бы махнуться или вообще переиграть, если бы не хотел расстраивать его ещё сильнее. Витя тогда пожаловался только собакам, но уговор дороже денег, чё) Слава отвлекается от банки с холодным пивом и локтём ебашит Мирону в бок. Этот манёвр что-то меняет в биохимии жидовского мозга, потому что Мирон сразу прозревает: — А вообще, да, на Витю смахивает, под… подбородок там, и глаза… — Заебись у него глаза, — говорит подошедший Витя. — Самые нормальные на свете. Спор иссякает сам собой. Федя немножко толкает коляску, малой в ней спит охуенно-крепко, Витя отводит в сторону смеющегося Славу — вопросы по выступлениям, фэктс. Мирон идет в сторону Рудбоя, колдующего над мясом, но оттуда его прогоняет Фаллен. Мелкий невыносимый хуй брызгает в Мирона минералкой из бутылки с дыркой в крышке. Невыносимое веселье тут же подхватывают задудёныши. Юра смирился быстрее Замая, кстати, но Мирону издалека Витя грозит кулаком, и ему приходится перебежкой уводить снайперов этих подальше от драгоценной коляски. Мирон вспоминает, что пенсионер, но пощады не получает — задудёныши все в отца. Что в одного, что во второго. Что один, что вторая. Мирон даже готов обнять Фаллена, когда тот говорит, что: — Да в жопу пацанов, достали! Девочку хочу, дочку… Принцессу… Остается надеяться, что… Он смотрит на них всех сверху. Они все кажутся ему очень-очень хорошими, по-своему, но хорошими, но… Федя Букер одной рукой качает коляску, а в другой держит шампур. Он откусывает мясо и смотрит на Витю, который смотрит на него. На них. На них. На… Он улыбается. Облако становится прозрачнее, всё легче и легче, он улыбается. Он понял. Он нашёл. Он и забыл. Он родился…