Федечка и предмет

Если вас уже догнали, Но пока ещё не бьют, Расскажите им, какой вы Безобидный человек©

«Вот сейчас я ему въебу!» — думает Ванечка Фаллен, стоя перед чужой дверью как свидетель Первого Котовского Пришествия (у него коробка в руках — как пропуск в невозможно-десятую, вечную кошачью жизнь, коробка с легким и шерстяным, и теплым, и живым нутром). «Въебу» — это, конечно, не про физический компонент действия. Бить людей по лицу, бить людей, бить — пф, зачем? Зачем, когда можно укусить словом, ужалить словом, и ударить, и размазать, и раздавить — тоже просто словом. Не простым словом, но Ванечка умеет. Ванечка так и живет, ради… «Сука, вот откроет ебаную дверь — и сразу въебу!» — думает Ванечка, стоя перед чужой дверью в чужом доме вот уже три целых минуты. «Если этот лысый урод меня наебал, и никакого припизданутого друга-кошатника у него нет…» — думает Ванечка и пинает ногой закрытую и молчаливую дверь. Надо будет въебать и ему, ведь понятно же — откуда у такого говноеда вообще могут быть друзья… — Привет, извини, Мирон охуел не предупреждать, я торопился, ты же Фаллен, да, — он вываливается из лифта — высокий, выше чем… Высокий, патлатый, в стремных псведокамуфляжных штанах, с кучей плотно набитых пакетов в покрасневших от напряжения, забитых пальцах и это… Он умудряется в первом же предложении извиниться за дело (Ванечка такое любит, почему-то ни одна падла только этого не делает, даже когда прям надо бы), высказать, что Бог-Император русского рэпа — охуевшая в конец скотина без музыкального вкуса и совести (может не так откровенно, но Ванечка же всё понимает), подтвердить, что спешил именно к Ванечке (это просто немножечко приятно, хоть и хуйня). Вот и как ему такому въебать? Момент упущен, поэтому Ванечка только кивает. Ещё варик — когда этот, Рудбой, блядь, чё ж они все пафосные такие, имперцы хуевы — когда Рудбой лезет за камерой. Он весь неебаца фотограф, понимает Ванечка, конечно, вон как навострился. Ещё Ванечка понимает, что вот сейчас, сейчас-сейчас этот хуй полезет с «профессиональным», сука, «глазом»: скажет, что Ванечка красивый. Милый. Что его ебать как любит камера. Улыбнись, сейчас из штанов у фотографа вылетит птичка. Ух, как же Ванечка ему сейчас въебет! Как же Ванечка ненавидит это дерьмо — липкое чужое внимание, мерзко-вязкий взгляд, маслянистая снисходительная подъёбка в голосе: нутыжомежка… Нахуй идите, суки. Пожалуйста — нахуй, Ванечка не такой. Ванечка умеет только хуесосить, так, чтобы твоя мразотная альфачья морда скривилась, так, чтобы ты забыл про Ваничкину «милую улыбку», так, чтобы… Рудбой фотографирует котанов. Он осторожно достает их из коробки, издавая нечеловечески-счастливые, глухие и урчащие звуки, и плюхается на пол рядом. Прямо животом, и коленями, и всем длинным нелепым телом — на не слишком-то чистый пол, плюхается и начинает снимать как угорелый. Котята — все, сука, парни, Ванечка обсмотрел каждого на десять раз — лезут в косую полосу света, окно задернуто плотной серой шториной наполовину, в пронизанном солнцем куске воздуха плавают пылинки, и котята залипают на них не по-детски, и пытаются ловить, обескураженно чихая время от времени, а Рудбой даже дрыгает ногой в своём смешном азарте, и на Ванечку — и на то, что у Ванечки милые, блядь, губки и мягкие светлые волосы, ему насрать с высокой колокольни… Вот и как ему такому въебать, а, поэтому Ванечка просто стоит в дверном проеме и улыбается как идиот, пока никто не видит, пока он сам про себя этой дебильной, какого-то хера счастливой, улыбочки не знает, пока, пока, пока… — Одного Мирону отрекомендуем, — говорит Рудбой потом. Гришины дети спят, все трое, их маленькие мохнатые головы переполнились, очевидно, впечатлениями — и теперь они прячут свои носы, и дышат ровно — в такт. — Ты чё, дядь, с дуба рухнул?! — Ванечка, конечно, возмущен, но возмущен очень умеренным образом. Шепотом почти. Во-первых, рядом спят Гришины дети. Во-вторых… Во-вторых, они с длинным Рудбоем сидят на Рудбоевской кухне и пьют чай. Сидят тоже парадоксально-ненапряжно рядом, а чай у дрыщавого Рудбоя хороший. Вкусный. Но вот друзья-соратники у него… «Въебу!» — думает Ванечка бескомпромиссно, думает и говорит, что… — Да чтобы лысый хрен моих… Гришиных… моих ребят пальцами своими кривыми трогал? Чтобы он непотребства всякие на хате устраивал, да он же жрет всякое дерьмо, это ясно, и по Европам-хуйропам вечно шарится, не сидится ему, шило в жопе, а… — Вот и будет ему… ответственность, — он Ванечку не перебивает даже, а как будто специально начинает говорить, только когда у Ванечки воздух кончается в легких. Подхватывает, как будто. — Слушай, Мирону верить можно, в этом вот вопросе — сто процентов, он тащит. Если чё берет на себя, то не соскакивает, зубами землю грызет… — Ага, и с обиженкой вселенской, что из Германии прибыть, лещей целебных привозить, тоже — прямо до конца бился, спартанец, царь Леонид, сука, херов! — Ты не поверишь, — улыбается Рудбой грустно и серьёзно до пизды, — и там тоже, там кто угодно бы раньше соскочил, но не Мирон Янович, куда нам — сказочным… — Долбаёбам! — заканчивает быстро-быстро Ванечка и уже готовится вкусным предчувствием-предвкушением к тому, как сойдутся на переносице чужие нервные брови, как затрещат сухо и громко суставы длинных татуированных пальцев, готовится, но Рудбой только кивает с тоскливой готовностью. — Мы его дергаем, конечно, периодически — я, Женька, Порчи, но тут не обойдешься, нельзя же пост круглосуточный к нему, как в психушке, а он загоняется. Сильно. Из-за… «Вот если он сейчас Славу хоть полсловом, ползвуком тронет, я…» — Ванечка подбирается весь. Въебать в таком случае представляется чуть ли не делом чести, совести делом, потому что не за себя. Потому что Слава только-только начал походить (не на человека — на себя, нормального прежнего, самого охуенного друга), потому что Ванечке вчера приспичило позвать Славу на помощь, когда он искал и обустраивал для котанов транспортную коробку, и Слава согласился, а потом у него брякнул телефон и Слава убежал с ним в ванную и закрылся там, пустив воду на максимум. Это было так смешно, и нелепо, и по-пубертатному дебильно, что Ванечке сильно хотелось потом пошутить про «первого в жизни ёбыря», но потом он вспомнил, что Слава начал есть, и одеваться, и вставать с постели, и разговаривать не на отъебись пару дней назад — что это было страшно, тогда Ванечка совсем не понимал, что можно сделать, что делать, что… А теперь Слава закрывается в ванной и разговаривает там со своим Охумироном, как тринадцатилетняя школьница, ну и хуй с ним, зато Ванечка больше не боится уходить из дома, оставляя вместе открытые окна, острые предметы и таблетки и Сла… — Из-за того, что повел себя по-идиотски, что отпустил, пустил что — на самотёк, сначала, — говорит Рудбой со знакомой горечью, знакомой-знакомой за друга-дебика жопной болью, а до Ванечки доходит внезапно, вдруг, что он-то ведь лысому хрену… За лысого хрена переживает, по-настоящему, а синяки у Аксимерона под вылупистыми глазами такие же настоящие, с нездоровым лиловым оттенком, и это значит, что Рудбой тоже… Тоже. — Спрос всё равно с тебя, учти, — Ванечка не смотрит на чужое ебало, на чужие красивые (похуй, реально же — красивые) пальцы, чужие цветные волосы, чересчур длинные ноги, колени, туго обтянутые дерьмовыми штанами. — За котика ответишь. Ванечка не смотрит. И как же въебать — не глядя? Рудбой пристраивает всех. Всех троих Гришиных мохнатых сыновей — в тот же вечер. Рудбой клянется отвечать головой за каждого из хозяев — без видимой смешинки в прямом и серьёзном на Ванечку взгляде. Рудбой — альфа, Ванечке не нужно спрашивать, не нужно уточнять, Рудбой — альфа, не потому что выше на голову или даже на две, не потому что при прощальном рукопожатии в его лапище теряется Ваничкина ладонь. Рудбой — альфа, потому что Ванечке очень хочется ему въебать, как всем этим мудакам, но получается только попрощаться, подхватив пустую теперь коробку, попрощаться даже почти вежливо, не въебать — почему-то — и уйти. Уйти до конца не получается всё равно. «Вот сейчас я ему въебу» трансформируется в доминантный импульс, побеждает в борьбе мотивов, Ванечка возвращается. Ванечка возвращается так часто — чтобы спросить за котанов, чтобы поиграть (выиграть) в приставку, чтобы забыть на чужой кухне куртку, чтобы возвращаться-возвращаться-воз… «Сейчас вот я обнаглею как следует, он разозлится — и я ему въебу!» — думает Ванечка и возвращается снова. Но ещё Ванечка наглеет, прямо сам начинает себя слегка неловко чувствовать, наглеет — а Рудбой не злится. В нём нет ни грамма бесящей и бесячей альфовыебистой хуйни — ни снисхождения к «бабским капризам», ни заносчивой злоебучей жалости, нихуя. Ванечка наглеет, а он смеется только, но делает это так пиздато — так в тему, и не обидно, не тупо, а так, что Ванечка не выдерживает и начинает ржать — громко, в голос. Ванечка ржет, а Рудбой не кривит даже ебало этим вечным задолбавшим «некрасиво жи, ты ж о…». Сквозь слезы, выступившие от смеха, въебать тоже не получается. Рудбой настолько странный, всратый альфа, что Ванечка предлагает ему даже поебаться. Просто потому что потому. Ванечка сначала предлагает — словами, как приличный и культурный мальчик, чё — а потом, пока Рудбой убирает на место чашку с нечитаемым выражением лица, Ванечка успевает себя настропалить («Въебу, сука!») на случай, если… Рудбой не морщится паскудно и сально, не лыбится. Рудбой не бросает оскорбительно-ласковых прозвищ и прочей хуйни, Рудбой не распускает татуированные грабли свои, не выпрыгивает из штанов прямо на кухне. Он говорит: — Давай, — и первым уходит в комнату. Ванечка раздвигает ноги всё ещё в легком (нелёгком) ахуе. Ну как «раздвигает», Ванечка сверху, даже если снизу (Рудбой согласно кивает и улыбается кусаными сухими губами: «Да ты хоть сам меня выеби, в принципе, чё… прикольно и так»). — Ты это серьёзно говорил, ну про «выебать»? — спрашивает Ванечка, опускаясь до конца. Рудбой кивает снова, он лежит под Ванечкой расслабленный такой, длинный, он Ванечке не мешает, не дергает конечностями, но страхует большими своими ладонями незаметно и правильно, Ванечка чувствует жар от его пальцев у себя под ребрами где-то, и это... — Я как-нибудь потом, обязательно, — говорит Ванечка, а псина эта… — Буду ждать, — псина эта улыбается так, что въебать ей Ванечка не может при всём неугасимом желании. Вот так. Потом Ванечка немного устает вверх-вниз ебашить, у него начинает неконтролируемо потряхивать в коленях, ему хорошо, но чтобы кончить надо чуть-чуть, совсем чуть-чуть изменить угол, ещё парочку толчков — правильных, сильных, Ванечка стонет требовательно, понимая, конечно, что надо бы словами, что телепатия в постели — это хуёвый способ донести информацию, но… Рудбой как будто вот врубается. Он жестко фиксирует Ванечку за бедра и начинает двигаться навстречу, вот, вот молодец, и не скажешь, что долбаё… Ванечку не отпускает долго, он лежит на длинном долгом чужом туловище и собирается с силами, чтобы начать выёбываться, он собирается, честно, но Рудбой гладит его по линии позвонков, нигде больше — как будто бы всё-всё про Ванечку знает, и это, и не только это — Рудбой молчит, молчит, спасибо, Господи, пусть тебя вряд ли есть, всё равно — и поэтому Ванечка просто осторожно сползает в сторону, а потом не слишком изящно на четвереньки взгромождается: давай, мол. — Можно? — спрашивает Рудбой, у него севший, почему-то, голос, странно, он же не орал, вроде, но он ещё не кончил, поэтому притирается Ванечке к бедру плотно, жарко — по-собачьи, притирается и спрашивает, повторяет. — Можно в тебя? — Можно, — отвечает Ванечка спокойно. — В меня — можно. Потом Ванечка спрашивает, что же с Рудбоем не так. Потом — это значит сильно «потом». Гришины дети уже почти вырастают в красивых и пиздатых котов, правда. Они с Рудбоем трахаются на регулярной основе. И играют. И... — Ну а ты хули боишься? — Рудбой вместо ответа вдруг его небольно в плечо толкает. Ванечку. Он лежит рядом и смотрит внимательно и чуть-чуть грустно. — Ты говоришь всегда так, вроде, что сам не хочешь знать, чё сказал. Не хочешь себя слышать. Страшно тебе, Ванечка? Ванечка открывает и закрывает рот. Это первый раз, когда Рудбой называет его так. Неправильно, чересчур лично, вкусно, страшно, правильно, Ванечка, Ванечка, Ва… Это первый раз, когда Ванечка не думает: «Вот сейчас въебу!» Это первый раз, когда они всерьёз говорят об Охре, и у Ванечки крепнет подозрение, что тут-то и собака зарыта, тут вот и то, почему Рудбой не бесится, почему выебоны его нормально-нормально выносит, почему понимает, почему правильно, почему… Почему въебать ему не получается у Ванечки никак. Охра. — Ты ему не понравишься, — говорит Рудбой тревожно, серьёзно, тихо. — Не надо, Ванечка. Не надо. Не… Не надо говорить Ванечке «не надо», вот да?