Вальпургиева ночь

Он сражается с ночными тварями и выкуривает из старых шахт упырей, но делает это на свой манер: грубовато-решительно, иногда методично, местами грязно, каждый раз – радикально. Он ремесленник другого толка, не чета столичным охотникам: детям богатеньких лордов, обласканным восхищенными взглядами и согретым славой ветхих преданий. Глядя на тисненые шляпы без малейшего изъяна, – боже, а многое ли видно из-под гордых полей, простирающихся едва ли не дальше навеса на рыночной площади, – но непременно с полированными серебряными бляшками, Григорию хочется спросить, сколько утопцев за версту услышали звон массивных нашивок. Совсем не обязательно знать, как упомянутые чудовища погибали: и без того очевидно, что захлебнулись ставшим поперек горла смехом. В самом деле, фамильным мечом – рукоять слепит глаза гранатом величиной в кулак, от обилия безвкусной резьбы лезвие напоминает трафарет, – не прирезать даже крысу: чтобы несчастный грызун представился, его придется долго и упорно лупить бесполезным куском металла по голове, не иначе. От одного лишь взгляда на сей парад идиотов у Григория ломит зубы. Да когда это уже кончится, думает он каждый раз, стоит утонченным выродкам с намасленными усами пригласить его с собой на охоту; приторные голоса сочатся вежливостью, но в глазах – пустых, блеклых, у гуля взгляд и то осмысленнее, – только дурак не заметит презрение. Никогда, понимает Григорий, стоит очередному скомороху наморщить нос, услышав лаконичный отказ. Его коня – дородного, с потертой сбруей и жесткой шерстью, с будто бы топором подрубленной гривой, от взгляда на которую становится ясно, что всадник увереннее держит в руках оружие, чем цирюльничьи ножницы, – хозяева постоялых дворов отличают от сельского тяжеловеса исключительно по кровоточащему обрубку чудовищной туши, пристегнутому к седлу: не пафосному трофею, нет, но красноречивому свидетельству для заказчика. Оплачивая комнату, Григорий стягивает кожаную перчатку и обнажает загрубевшие пальцы с потемневшей от пороха кожей, садясь за стол – желательно в стороне, дальше от любопытных ушей и жадных взглядов, – первым делом вешает на спинку стула неброский дорожный плащ, тяжелый, выгоревший на солнце, украшенный разве что ожогами на рукавах да темными прогалинами на подоле. Не такого зрелища ждут прильнувшие к окну горожане, не этот образ воспевают барды в легендах. Как-то раз ватага чумазых мальчишек увязалась за ним на дело. Трепетное восхищение сменилось непониманием, когда вместо оккультного трактата на семи замках Григорий достал револьвер; недоумение обернулось разочарованием, ведь не было сундука со святой водой, серебряных пуль, осиновых кольев и распятия – только меч с широкой гардой и неброской оплеткой на рукояти. Первую половину пути сорванцы откровенно скучали: охотник оказался скуп на слова и не травил о своих похождениях баек. Вторую Григорий прошел один; на большой дороге им встретился гуль – надо же, смердящий падалью, весь измазанный гнилью разрытых могил и гноем своих же струпьев, – которому мужчина без таинственных ритуалов и лишних прелюдий вышиб мозги. Испуганные дети, сбегая, вопили громче, чем грянул выстрел; Локтеву даже визг разъяренной химеры так не закладывал уши. Больше к нему в попутчики не нанимался никто. Дай-то бог, чтобы у ребят лишь романтическая концепция охотничьего образа треснула, а не пошатнулся весь хрупкий внутренний мир. *** Говорят, в здешних лесах водятся волки; это если послушать трезвых и здравомыслящих. По лепету пьяных же может сдаться, что под сенью вековых дубов рыщут василиски, ворожеи и даже драконы. Никто из рассказчиков, впрочем, не удосуживается разумно объяснить, каким образом гигантские огнедышащие твари по сей день остаются незамеченными. Седой трактирщик узнает Григория даже не в лицо, а по жестам, привычкам и мелочам; старику не обязательно отвлекаться от полировки щербатых кружек, дабы понять – по грузному стуку подков и стону ржавых дверных петель под напором сильной руки, – кто именно заглянул на огонек. Охотник, в свою очередь, может не рассыпаться в словах: владелец заведения наизусть выучил предпочтения неприхотливого посетителя, неизменные на протяжении вот уже скольких лет. По факту, этот иссохший, но поразительно активный, пропахший табаком селянин в засаленном переднике – единственный и самый лучший собеседник Григория. По иронии, чаще всего их разговор не заходит дальше обмена новостями, но большего, в общем-то, и не надо. Вчера вечером старик с несвойственной ему эмоциональностью упрашивал Григория не сворачивать с главного тракта; охотник кивнул с какой-то неопределенностью, что, конечно же, не ускользнуло от пристального взгляда. Сегодня Локтев ведет коня прямо в чащу, и кажется, будто лес расступается перед ним, принимает в свое первозданное лоно; там, где всадники задыхаются от необъяснимого страха, до кровавой пены гоня лошадей, Григорий замедляет ход и дышит полной грудью. Словно вернулся домой, в объятия матери, которой он никогда не знал: недобрые языки шепчут, что она была ведьмой, но кто может знать наверняка? Говорят, в здешних лесах водятся волки, глаза которых – ярче костров рябин, проницательнее людского взгляда, глубже увитых плющом болот. Пока что Григорий не видел даже побитой собаки. Он без особого труда выслеживает вампирицу и отточенным до автоматизма, не искаженным жалостью ударом пронзает тварь мечом: аккурат под ребра, с ювелирной точностью – в сердце, такое же, как у человека, разве что кровь темнее и гуще. Когда чудовище хватается когтистой рукой за торчащее из груди лезвие, вспарывая до кости ладонь, рывком подтягивает холодеющее тело к охотнику, приникает к самому уху и шипит раздвоенным языком: «Волчий с-с-с-сын!», Григорий чувствует пробежавший по позвоночнику холодок. То ли проклятие, то ли утверждение, черт разберет. Куда страшнее, если и то, и другое вместе. И уж совсем невозможно, чтобы статься правдой. Возвращаясь в город, Григорий замечает, что лес молчит: ни крика птицы, ни шелеста крон, ни рокота родника не ловит его напряженный слух. Конь под ним танцует, храпит и дергает кожей – животное не успокаивает даже ладонь, легшая на крепкую шею. По дороге к трактиру охотник не может избавиться от липкого ощущения чужого присутствия. *** В ночи с полной луной у Григория ноют старые раны и ломит голову. Будто свет, торжественно-бледный и пугающе-мертвенный, затек в уши раскаленным серебром, разлился в отяжелевших висках жидким металлом и вскипятил до звенящего гула кровь. В ночи с полной луной он видит сны настолько отчетливые, что чувствует их кожей и внутренними фибрами – духом ли, душой ли, Григорий в церковных терминах не силен, – и пропускает через себя, через каждое сочленение и сухожилие. В ночи с полной луной ему под лапы ложится степной ковыль, застилает глаза многоцветье полевых трав, оседает пряной сладостью на языке зверобой и ерошит густую шерсть свежий ветер. Лес открывает ему свою историю – в ложбинке под узловатым корнем, в трещине на трухлявой коре, в заполненном дождевой водой оленьем следе, – свою сущность, свою мелодию запахов под аккомпанемент сверчков и цикад. Несясь наперегонки с ветром, он чувствует, что лес един с ним. Григорий просыпается измотанным, в мокрой от росы кровати, с ссадинами от осоки на руках и пыльцой полыни в волосах. Выдохшийся, но поразительно живой, он почти готов поклясться, что это все сон. Одевшись, охотник заряжает кремниевый револьвер и прикидывает, на какое дело следует отправиться сегодня. Пересекая порог, Григорий упорно отводит взгляд от свежих следов волчьих лап на дощатом полу, а после – и вовсе стирает их одним резким мазком сапога. Рассвет встречает его холодной свежестью и криком сойки.