Вальпургиева ночь

Говорят, знахари с хижины на болотах – близнецы, плоть от плоти друг друга, кровь от крови, их линии жизни по узким ладоням бегут почти вровень, узоры на кончиках пальцев ложатся в одну спираль, – с духами говорят и у призраков просят помощи. Григорий знает это без лишних слов, знает так, как чувствует тягучую, размеренную энергию-силу от старых дубов, перезвон ковыля молодого, шепот осенней сырой земли; понимает, ведь магия, с рук лекарских исходящая, во взгляде мудростью угнездившаяся, в годы отрочества его направляла: глаза человека не помнят уж лица матери, раньше срока к предкам отошедшей, но нутро волка, чутье зверя дикого, не забудет ее воложбы. На оленьем черепе с обрезанными рогами горит свеча, пламень держа чинно – вовсе не черная, не сатанинская, и не из человеческого жира совсем, ведь пахнет липою и прополисом, – киноварью налита клюква на затянутом бычьим пузырем окне, покачиваются лениво подвешенные к потолочным балкам травяные веники да вязанки кореньев. Вода в дубовой бадье плещется карминными водоворотами и мутной пеной исходит: раненый на очередной охоте, Григорий лишь по счастливой случайности оказался недалеко от болот, где лекари-колдуны и подлатали его. — Ты не должен этого делать, – говорит волчий сын, перехватывая руку Января; не отводит внимательных глаз, когда знахарь голову поднимает – в рассеянном свете усталое лицо еще более осунувшимся кажется, ведь нет счета язвам, прижженным пахнущими шалфеем ладонями, нет числа костям вправленным да пряным травам терпеливо скошенным, — знаешь ведь, что я – враг колдовских порождений. — Твари, с которыми ты сражаешься, досаждают нам с сестрой не меньше, чем крестьянам с ближайшей деревни; не в моих интересах оставлять истекать кровью единственного толкового охотника в округе, – качает головой Январь, прежде чем высвободить запястье да нанести воловьими жилами первый стежок на рваную рану. У Января под бледной кожей предплечий ветвятся, подобно молодым побегам, вены, а на кончиках чутких пальцев – рисунок с дуба коры; его удел – внимать голосу лесного полога и хворь изгонять, а Ядвига с духами говорит, и ее линии на ладонях – рябь стоячей воды, волосы – словно мягкий мох. Григорий верит знахарю – пока что. Доверяет, покуда инстинкт звериный, чутье первобытное, под сердцем свернувшееся, сущностью его напополам с человеческим разумом ставшее, молчит. Январь изучает его – уважительно, осторожно, насколько сын лесов сам то позволяет. Глаза охотника золотом горят в полумраке хижины, янтарем сверкают, будто бы точно волчьи; лекарь аккуратен до невозможного, ведь как бы крепка ни была хватка, как бы ни был остер кинжал, сидящий на скамье гость суть зверь хищный. Этот негласный союз выгоден им обоим: молодой, некрепкий, но подкрепленный немногословием и на взаимоуважении основанный, он обещает вылиться в полноценное сотрудничество. Со временем, разумеется: равновесие жаждет неспешности. Январь оказывается спиной к гостю, снимая глиняную чашу с россыпи березовых углей; поднимает сосуд ближе к свету, смотрит на танцующие, платиной и медью сверкающие пылинки, на хлопья пепла, кружащиеся в вихре теплого дыма. Пусть шепот духов – доля сестры, а его, Января, стезя– песнь животворных трав, он тоже кое-что в гаданиях смыслит. — Тысячелистник, полынь и ромашка, – голос у Григория ровный, густой и низкий, немного хриплый; лопатками лекарь ощущает немигающий взгляд. — Чувствую, что в снадобье, для чего оно – не ведаю. Знахарь едва заметно улыбается уголками губ, протягивая волку чарку. — Испей – и узнаешь. Хотел бы смерти твоей – еще на подступах к хижине болото разверзлось бы и поглотило тебя, на корм рыбам пошел бы, а кости твои стали бы гнездами зимородкам да куликам. Охотник усмехается в ответ – гортанно, будто бы рокоча. — Из любопытства спрашивал ведь, не с опаской; знал бы, что худое замышляешь – сталь меча бы заговорить заставил. Говорят, в сумерках топь живет: вздымается мерно ее тяжелая грудь-торфяник, густой молочной поволокой в стылом воздухе клубится туман-дыхание, выползают из вязкого чрева ужи да делят корчащиеся кроны сычи и филины. Меж корней валежника беспечно вьются блуждающие огни, в лунных тенях затеяв салки. Под окнами старой хижины поют на разные голоса сверчки.