Вальпургиева ночь

Тэм не похожа на простолюдинку - это Зоя поняла сразу. Певунья взяла себе имрек звучный, прозвище хлесткое, отрывочно-щелкающее, как удар тетивы о воздух. Играть Тэм умела мастерски, шустро перебирая пальцами струны: мелодия текла, одолевала и завлекала, и пел народ, вразнобой и нестройно, прояснялись лица и собиралась толпа вокруг бочки, на которой восседала, залихватски забросив ногу на ногу, виновница незапланированного торжества. Голосом менестрель владел, заметим, хуже: Тэм пользовалась тем, что выуживала песнь из окружающих; ежели она сама и открывала рот, то звучала как расстроившиеся, рассохшиеся гусли, пригодные лишь затем, чтобы выдрать струны на бельевые веревки, а остов бросить, заместо корыта, в хлев. В такой лохани даже стирать не выйдет: просочится вода сквозь трещины, как звук вытекал из уст барда, нескладно, перескакивая с ноты на ноту, в итоге срываясь на визгливый скрип. Странствующие актеры, по наблюдениям Зои, петь умеют лучше, нежели обращаться с инструментом. Это дешевле: голос каждому от рождения дан. Это легче: коль родился со слухом, то мать-природа вложила в тебя и иное знание, научила языку, понятному всем народам, трогающему душу и пробуждающему древние, приглушенные в стенах городов инстинкты; знай себе неси в мир, ворожи и чаруй. На инструмент, пусть даже простой, надо тратиться, а после – учиться, стирая до крови пальцы. У Тэм была возможность купить лютню – не дешевую, думает Зоя, рассматривая вензель под грифом, – но заработала менестрель на оную явно не голосом. Тамара из рода Леска не похожа на принцессу . Последовательница странствующего рыцарского ордена что угодно могла помыслить, впервые свидевшись с лже-менестрелем на рынке. Дочь одного из мелкопоместных дворян развлечься решила: мало ли, какие причуды одолевают лордов, пресыщенных благами мира сего? Тамара ходит ссутулившись, улыбается широко, и видно становится ее кривоватый прикус, вдобавок с щербинкой на самом видном месте; роста невысокого, но прыгуча и цепка, как репей, волочащийся за подолом плаща. И чтоб она была наследницей дома, над шпилями которого реют стяги цвета лаванды, хлопают на ветру гиацинтовые флаги; чтоб ей, отплясывающей на ярмарке в одном кругу с пастухами, дочерью зваться древнего рода, старого, как корни дуба на площади, что стремятся к пламенеющему сердцу земли? Тамара картавит безбожно: звук не из-под языка исходит, а выкарабкивается, дребезжащий и приглушенный, с горла. Она и не скрывает своего изъяна: даже, насколько Зоя способна судить, гордится. Тэм говорит громко, дышит шумно, разве что не хохочет во все горло – да ей и не нужно, впрочем. Она сама как смех, неугомонная, непокорная, но не чета бесстихийной Инге. Есть в Тамаре нечто чуткое, статное, от чего менестрель старательно пытается избавиться, но именно эта порода, что раскрывается в мелочах, и выдала принцессу, когда Зоя впервые столкнулась с нею. А теперь они сидят у костра, под небом, задернутым в непроницаемую, сбитую в рыхлые облака вуаль, и Тама глядит вверх, шепчет названия созвездий, вздыхая тише обычного. Даже в спокойном состоянии ей, впрочем, удается рассеивать ночную тишину, сосредоточенно посапывая, присвистывая и шмыгая носом. До рассвета орден пробудет здесь, на поляне близ пролегающего через лес тракта; Тамара – для рыцарей, в глаза не видевших правящую семью, известная исключительно как Тэм, – напросилась с ними в качестве барда, бесполезного, по сути, компонента, но незаменимого в долгой дороге. Зоя не против. У Зои перед другом – не перед бардом, не принцессой – неоплатный долг. — Ты же ры-ы-ыцарь, – канючит Тама, – изгоняющий зло... ну так сделай, чтоб дражайшая семейка от меня отстала! Зоя не меняется в лице, когда принцесса, сидящая рядом, откидывается и почти ложится на нее, потягиваясь; стоически выдерживает беспокойное копошение – Ее Высочество устраивается поудобнее, – лишь дернув губой как-то по звериному. Они несут караул поодаль лагеря, и дым тянется в их сторону робко, движимый легким бодрящим ветром. Тамара глядит на огонь, живой, близкий, и хочется ей поймать танцующий полупрозрачный отсвет, ухватить теплящийся язык. В родовом замке пламень заперт в камине, стесненный, прирученный: не приведи Господь плюнет копотью на заморский ковер или, чего доброго, выстрелит раскаленным углем в гобелен! — Ежели сделаю, – фыркает Зоя, вороша прутом тлеющую золу, – меня тут же на дыбе вздернут. Пожить, знаешь ли, охота еще. От нечего делать Тамара зачерпывает пальцем хлопья сажи и размазывает под глазами круги. Рыцарь косится на свою бесшабашную спутницу: Тэм не осаниста и ни разу не манерна, как Варвара; поставь их рядом – не заметишь родства. Косы у старшей сестры полновесные, лоснящиеся – грех перехватывать золоченым обручем, свивать пестрыми лентами; стан рельефен и величав. Недостаток, пожалуй, один у ней: слишком пригожа для этого света ученая девица. Тамара поднимает воротник, ежась на ветерке; ткань насквозь пропахла жженными ветвями и топленой смолой, и это вызывает у принцессы широкую улыбку. — Ежели, – тянет она доселе незнакомое простолюдное слово, – избавишь, тебе за это только спасибо скажут. Такой бесполезный куль с лица земли сбросила! Для Тамы все очень просто, прозрачно до такой степени, что она без заминки отпускает шутки. Зоя поджимает губы, так и не высказав ответа. Разговоры о семье отзываются в ней уколом вины, горечью, что вбуравилась в сердце, взбаламутила голову, а после грохнула куда-то вниз отвесной тяжестью.

***

На большой дороге их остановил патруль королевской гвардии: пропажу королевской особы, несомненно, заметили, и беглянку тут же поспешили вернуть ко двору. Без лишних слов – только представились да предъявили распоряжение, усиленное печатью с родовым гербом, – принцессу взяли под руки. Сопротивлялась Тамара так, словно угодила в становище разбойников: билась, изворачивалась, лягалась, шипела злобно, что все у нее еще попляшут; Леска размахивала руками, потрясая маленькими кулаками – ладони у нее не широкие, как у рабочих, а белые и чистые, в какую бы грязь она ни залезла. Нет на холеной коже трещин, в которую забивается опилочное крошево, пыль и гарь: это и выдает в Тамаре аристократку, пусть даже та в самое изодранное платье влезет. Крестьянина же, оденься он в герцогский сюртук и до пят залейся благоуханной розовой водой, все равно узнают по обветренным костяшкам и мозолистым пальцам. Товарищи по оружию косились на Зою, пока та не сказала, устав от шепота за спиной, что знать не знала о царственной крови якобы бродячего менестреля. Погутарили спутники да успокоились: тоже ведь виноваты, неладное не заметили. Но с десятикратной силой возросла молва, когда меньше чем через неделю гвардия снова встретилась ордену – на сей раз с намерением забрать ко двору и Зою. В сказки про выдающиеся навыки, подсобившие девушке попасть на злачную службу, рыцари не поверили: когда успела-то, кочуя меж провинциальных городов, произвести впечатление на столичных лордов? — Ты не заискиваешь, – объяснилась Тамара с порога, как только процессия оставила их с рыцарем наедине, закрыв за собою дверь. Принцесса падает спиной на кровать; пуховый матрас вздыбился, принял тело в объятия и опал медленно, неслышно. После ночевок на лавках да жестких топчанах, набитых соломой или камышом, богатое убранство было чуждо Зое. Ломаясь под весом тела, сушняк проклевывался сквозь мешковину: поутру девушка обнаруживала на боках ссадины и колотые алые точки. То было дома; в ордене стлали матрасы из сваленной шерсти, потертые, но все же теплые и приятные. — Ты не пытаешься услужить, потому я тебя и выбрала. Наплела маменьке, что ты спасла меня от разбойников. Матушка, конечно, съязвила, что не пришлось бы никого спасать, останься я в замке, но отказывать мне не стала. Ну, я и решила, что терять тебе нечего, так ведь? Зоя кивает, выходит в коридор и втаскивает в комнату лавку – все привычнее, чем на кровати в келье, выделенной личной страже правящей семьи. — Зачем? – приподнимается на локте Тамара, с интересом наблюдая за новоиспеченной сожительницей. — Чувствовать опору для меня привычнее, нежели тонуть в перинах, – бросает рыцарь и застилает широкую деревянную поверхность собственной курткой. Принцесса кидает в нее подушкой то ли обиженно, то ли милостиво; Зоя рефлекторно ловит оную и готовится швырнуть обратно, но, поразмыслив, кладет в изголовье. — Почему? – не унимается Леска. Принимает сидячее положение, остается в покое всего несколько мгновений, а затем сползает к краю необъятного ложа, сплошь в бархате и рюшах. В сорочке с пятном на локте, в широких, явно мальчишеских панталонах, с туфлей на одной ноге она даже в собственном доме выглядит неуместной. — Это похоже на... воду, – высказывает Зоя самую близкую ассоциацию, – где барахтаешься, не зная, во что вцепиться. Непривычно, как если бы я потеряла равновесие, разом ослабла и тону. Стало быть, странны для тебя мои слова, но роскошь я ощущаю именно так: как неподготовленная и выброшенная за борт. — "За борт"? Умеешь, значится, водить лодку? – оживляется Тама, и в ответ на очередной вопрос Зоя лишь вздыхает. Многое ей предстоит рассказать, и не отвертишься ведь: сожители, как никак, теперь. А рассказав, придется учить, на собственном примере показывать. Вздумается вдруг Ее Светлейшеству среди ночи на болота отправиться, дабы проток найти, что на большую реку ведет, а оттуда - к соленым волнам, к безраздельной свободе; захочет внезапно погонять резвящихся над водой светлячков, верных спутников летней полуночи. С нее станется...