Вальпургиева ночь

— Спорим, – Рита не спрашивает, Рита заявляет во всеуслышание. Пусть собравшиеся свидетелями ее триумфа будут – а о позоре она и помыслов не допускает, — что на полном скаку нож с земли выхвачу? — На что спорим? – сидящий на поваленной бочке Антон хлопает, раззадорившись, ладонями по коленям, даже не пытаясь скрыть залихватскую усмешку. «Фраер столичный», фыркает Рита едва ли не каждую встречу: что на праздник, что в будень он в расшитой косоворотке щеголяет, в сапогах высоких, с вычурным тиснением. Носочек бы тебе на восточный манер, соколик, да полноты образа изогнуть. Рядом с Ритой, неизменно босой, разнузданной, дикой даже, с прищуром хитрым да кривою улыбкой, в многократно заплатанных штанах и потертой чешуйчатой робе его наружность необъяснимым образом меркнет до нелепой. Антону, впрочем, плевать. — А на цацку твою, — кивает Рита в сторону болтающегося на груди оберега. Значение сакрального символа ей неизвестно — а вот то, что за безделицу золоченую больше пары золотых дадут, чует без лишних пояснений. — Побрякушками, значит, увлеклась? – Антон подбородок вскидывает дерзко, будто свысока глянуть пытается, а сам щурится, руку на амулет опускает да стискивает плетеный шнур. — Тебя забыла спросить, чем увлекаться мне! — так и пляшут черти в глазах, хороводы водят! — Разве мало дракону ужасному своих гор златых? Я-то, наивный, полагал, будто лихо твое разбойничье границ не знает… — Разве цацок, подобных этой, у сына княжеского не более, чем на небе звезд? Я-то, безграмотная, считала, будто ты полмира купить способен… — А коли и впрямь куплю, где ж братству вашему лиходейскому разгуляться будет? Забочусь о вас, горемычных! — Антон цокает языком, уязвленный и раззадоренный, снимает с шеи оберег да подкидывает вверх, тут же поймав и в ладони спрятав. — Спорим, что кулем с седла на землю повалишься; коли так – покажешь, где папоротник цветет. Уж тебе-то, дракону, известно наверняка. — Возможно, — тянет лукаво Рита, подмигнув стоящей поодаль Жене: наблюдай, мол, как за пояс щегла заткну. Ящур товарищ соколу – но совсем не ровня!

***

Угнанный конь несется стремительно, взметая клубы пыли, и шумно: грузно дышит, закусывает удила, звонко зубом с металлом сталкиваясь, гривой густой трясет да по крупу хлещет хвостом. Рита не помнит, у какого крестьянина животинку увела, да и так ли важно оно: лошадь всегда найдет дорогу домой, к стойлу своему неизменно вернется. Не зарезать же рысака собирается, потешится да восвояси отправит. И не такие выходки на Купалу с рук сходят. Погром учинить на праздник – традиция, святое дело; лишь раз в году разбойник не лиходеем слывет, но удальцом-героем. На обочине дороги блестит лезвие кинжала, наполовину воткнутого в рыхлую мшистую почву; Рита напрягается, отклоняется вбок, руку против ветра выставляет, второй по-прежнему узду держит, крепко на кулак намотав. Вот уже различима оплетка рукояти, каждая полоса продольная - виток жгута кожаного, вот блик на лезвии-кромке вздрагивает, вспыхивает последний раз да растворяется в упавшей на оружие тени. Рита кидается вниз стремительно, чудом удержав ноги в стременах. А вновь усевшись в седле — широко улыбается да вскидывает оружие над головою, задорно поймав сталью солнце. Конь под нею тормозит, чтобы воздух с силой лягнуть, на дыбы подняться да всхрапнуть возмущенно; наездница ударяет пятками по взмыленным бокам, усмиряя, а после ведет рысака к мнущимся в конце проселочной дороги Жене с Антоном. Спрыгивает вниз, выпрямляется, руку протягивает, подбоченившись – и сын княжеский вздыхает, опуская на мозолистую ладонь оберег. — А хотелось мне, – тянет мечтательно-досадливо, – папоротниковый цвет если не сорвать, так хоть прикоснуться… — Потому и проспорил, – фыркает Рита, клинок возвращая в ножны, – пожелал увидеть то, чего нет – воля твоя и исполнилась. Сказка этот цветок твой, точно говорю. А, Жека? Как думаешь – сказка ли? Женя наклоняет голову вбок, задумчиво теребя бахромчатый конец длинного, вдвое обернутого вокруг талии пояса. — Все может быть.

***

С наступлением сумерек берег реки огнями вспыхивает: то тут, то там костры разгораются, крапивой жженной полнится воздух и дымом старых сгоревших одежд напитывается; собираются, точно мотыльки на свет, компании товарищей да соседей. Поют девицы в длиннополых сорочках и пышных, точно соболевые шапки, венках, красуются юноши в кипенно-белых рубахах с расшитыми алыми воротами. Костер у каждой ватаги свой, а звенящий под небом смех — общий, и безмятежностью все единой дышат. Рита прыгает через костер, и косы летят за нею: выбиваются пряди из стройной вязи, вспыхивают в отсветах ржой, янтарем и охрой. Смеется разбойница хрипло, ходит босиком по углям, выкатившиеся на траву тлеющие головешки обратно к огню пинает; взмахивает кинжалов, ловит лезвием всполохи и выпускает пламенем с рук, движется плавно, а ухмыляется резко. Взгляды украдкой через плечо бросает – Женя делает вид, будто не замечает, что ей они направлены. Пускай тешит себя иллюзией незаметности. — Чойта ты, – Рита плюхается на поваленный ствол дерева так близко к Жене, что едва ли не задевает ту плечом. Кажется, личное пространство для разбойницы – какая-то сакральная тарабарщина, причуда столичных хахалей, — рожу будто бы для поминок скорчила? — Бесчинствуете вы и лиходействуете: ладьи побили рыбацкие, поленницы у церквей растащили, – начинает Женя невозмутимо, и Рите нравится этот тон: спокойный, мерный, пробирающий. Хочется попробовать, насколько он глубок, а узнав – погружаться без конца, точно лететь, не ощущая падения, в бездонный колодец. Испытать ее – и дать на мгновение слабину самой себе. Сейчас о морали разговор заведет, как пить дать. — А братьям моим да матери не до веселья уж. От сохи, поди, не разгибаются, лишь бы медяк домой принести; как в глаза б я смотрела им, коль сошлись бы снова пути наши? Рита хмурится, и тени на лицо ее ложатся, заострив черты. Погань, конечно, род жекин: от огнедышащей твари родной дочерью откупились, в лапы чудовища старшую вверили так легко, точно от куля картошки гнилой избавились. Разве стоят они того, чтобы Женя по здравию их убивалась? Дракон глядит в пламень задумчиво, будто бы сквозь него, перекатывает меж пальцев недавно выигранный оберег – недосуг рассмотреть резьбу было, да и какая разница, хорошо ваше золото только тем, что продается быстро, уж кому, как не разбойнице, знать, – и кидает безделицу в сторону Жени. Та вскидывает руки прежде, чем слово вымолвить успевает, и ловит амулет скорее инстинктивно, нежели с осознанием. Тем лучше, думается Рите: не будет возможности отказаться. — Продашь и деньги семье отправишь, коль с дармоедами возиться охота. — Забери, — селянка пытается назад оберег всучить, да безуспешно: руку ее отпихивают немилосердно, безболезненно, но настойчиво. Непреклонна разбойница, на редкость строга; не сломить ее прошениями, только к задетому самолюбию воззвать остается. — А назад не возьмешь – в реке утоплю, вслед за венками пущу да лентами, да только не поплывет золото по воде, упадет на дно, меж камней под илом заляжет, станет данью водным богам. — Ишь что удумала! — фыркает дракон. — Коли утопишь – сама же доставать полезешь, уж я, будь спокойна, прослежу. — А рискнешь ли, огня порождение, — смотрит Женя открыто, ровно, Рита, право слово, теряется в этом взгляде. Не растерянность берет ее, вовсе нет: завораживает размеренная, неуловимая лучистость, притягивает, себя в отражении не видишь – только синь насыщенную, — к воде подойти? Кто-то из знакомых-товарищей опускает руку на плечо разбойнице, несет околесицу про грабежи да ночные гуляния; Рита ведет неопределенно рукой, с раздражением сбрасывая помеху, и в слова не вникает. Наклоняется в сторону Жени, еще ближе приникает, и произносит отчетливо, вкрадчиво – пусть и шепотом, да громче треска пламени. — Еще как рискну. И отстраняется с лукавой ухмылкой, чтобы выпрямиться и самодовольно голову вскинуть.

***

Женя действительно отходит к берегу – но не затем, чтобы угрозу свою исполнить. Она находит пристанище в тихой, поросшей камышом излучине, черпает горстями теплую, несмотря на поздний час, воду: взвешивает в ладонях воплощенное спокойствие, отражением пару мгновений любуется – неба звездного, не себя, – да пропускает меж пальцев ластящиеся к коже струи. Рита подходит сзади бесшумно, заинтересованная. Женя оборачивается – и протягивает дракону руку, будто бы приглашая. Жилистую ладонь заключают в мягкие объятия рябые от пятен руки, и разбойница обводит большим пальцем чужие линии жизни, чужие шрамы. Селянка делает шаг назад, ступая в воду как есть, в одежде, тянет за собой ненавязчиво, но уверенно; Рита и не противится – только перетаптывается на месте, когда в щиколотку голую тычутся, кусают-щиплют мальки любопытные. Женя качает головой, пряча полуулыбку в наклоне плавном, да ступает прямо с отмели вглубь, и вода уж по грудь ей, а Рите – по шею, выше, к челюсти самой. От резкого движения бряцает роба чешуйчатая да тут же захлебывается звон, скраденный непроницаемой толщей, а дракон уж чертыхается полногласно, равновесие не удержав. Падая, Рита вцепляется в предплечья селянки и тянет ее за собой на мелководье, почти что к берегу, где и подминает, сверху на бедра усевшись и выпрямившись. Под спиной жениной мягкий песок расходится золотистыми вихрами, принимая в текучие объятия; прилипшая к поджарому, словно точеному телу рубашка почти прозрачна от напитавшейся меж нитей влаги; Рита избавляется от косоворотки быстрым, нетерпеливым движением, откидывает, не глядя, в заросли, а после - с себя самой наскоро робу стягивает. Тела сплетаются: мозолистая, будто бы чешуйчатая кожа, сплошь в ссадинах да шрамах - с пестрой и удивительно упругой, каждую мышцу очерчивающей, каждое сухожилие на сильном теле вырисовывающей. Выдох во вдох, ладонью к ладони, и тонкий, едва до щиколоток доходящий пласт воды заметно теплеет, разве что не бурлит от драконьей неги. Не огонь змия девиц жертвенных губит – сжигает дотла любовь его, стократ горячее солнца, а коли выстоишь, проверку пройдешь на прочность, так станет она кошачьего бока теплей и слаще первого, майского мёда. На Иван Купалу вода едина с огнем. Где-то вдали заливается флейта и песнь струится, а в чащобе вспыхивает зарницей единственный на весь свет папоротниковый цветок: взрывается снопом искр да теряется, никем не замеченный, на фоне десятка горящих костров.