Menage a trois

Пропущенный сеанс кино, не к месту тонкое платье из серого шифона, нелепая перепалка с Хлоей, — все эти неурядицы меркнут перед откровенно странным зрелищем, развертывающемся в скромном тупике между двумя магазинчиками на окраине Парижа. Маринетт молчит. Радуется, что вовремя свернули с оживленной улицы, и беззвучно умоляет колени перестать так сильно трястись — под светло-розовыми балетками раскинулся кровожадный асфальт, а это не та жертва, которую она планировала принести сегодня. Сумрак летней ночи — лучший друг молодежи. Однако в этот раз ему приходится скрывать не томные поцелуи или быстрые ласки украдкой, а стремительно увеличивающегося в росте и обрастающего черной шерстью Адриана Агреста. Какая ирония: кот — он и в Африке кот. Одежда трескается и, совершенно испорченная, опадает на асфальт, пока Адриан, содрогаясь, непонимающе рычит, хватается когтистыми лапами за лицо, ощупывает отросшие кошачьи уши и, по всей видимости, силится что-то сказать — почерневшие губы резко дергаются, ярко-зеленые глаза испуганно всматриваются в лицо Маринетт, а длинный хвост — в этот раз настоящий — с оттяжкой бьет по земле, выдавая раздрай в душе хозяина. Маринетт, предусмотрительно сохраняя тишину, наблюдает за происходящим, напоминая себе делать глубокий вдох на каждый четвертый счет. Раз. По спине пробегает мелкая дрожь, никак не связанная с легкой летней прохладой. Два. Правая нога подкашивается сильнее, но Маринетт успевает поймать баланс и удержаться на своих двоих. Три. С губ срывается шумный выдох, когда Адриан выпрямляется во весь рост и, закинув голову, громко рычит. Четыре. Глубокий, едва ли успокаивающий вдох. Голова кружится, угрожая в любую минуту отправиться в далекое путешествие «за кукушкой». За спиной подозрительно примолк Лука. Маринетт рада бы надеяться, что его тело так же сковало паникой, глаза расширились от ужаса, а изо рта вырывается лишь безмолвное «ну проснись же!», но сил обманываться уже нет: Маринетт с детства не любит всё скользкое и чешуйчатое, и от этого куда страшнее вспоминать, что именно Лука схватил ту чертову статуэтку змеи в доме Алекс. Напряженное шипение лишь подтверждает ее страхи, и Маринетт крепко зажмуривается, чувствуя, как что-то гладкое осторожно, словно на пробу, касается оголенной лодыжки. Полумрак скрывает их от случайных прохожих, и только это и становится гарантией того, что сегодняшний вечер обойдется без сердечных приступов. Хотя бы не по вине этих двоих. — М-маринет-т-т-т-тс, — в шипении угадываются намеки на человеческую речь, и Дюпен-Чен, набрав в легкие побольше воздуха, оборачивается. У Луки сине-зеленая чешуя, крепкое мускулистое тело (хоть тут обошлось без изменений) и длинный змеиный хвост. Кажется, он не в силах устоять на месте — раскачивается из стороны в сторону, собирается кольцами, подползает все ближе и ближе, и Маринетт, зажав рот ладонями, отшатывается в попытке избежать прикосновения, натыкаясь спиной на что-то теплое и упругое. Пушистое. — Мур-р-р-ринеттт, — Адриан… или то, чем он стал, кажется, довольно. Он обхватывает девушку двумя огромными черными лапами, прижимает ещё ближе к себе, словно хочет утопить ее в длинной шерсти, топорщащейся во все стороны. — Адриан, п-пусти, — выдыхает Маринетт, пытаясь выбраться из цепкой хватки, но все её старания оказываются тщетны: к рукам на талии присоединяется ещё и длинный чёрный хвост, а Лука, гипнотизируя причудливыми кольцами-узорами, подползает ближе, бессовестно наваливаясь тяжелым чешуйчатым телом. — Маринетт, — произносит он уже разборчивее, и Дюпен-Чен, испуганно дернув головой, все-таки заставляет себя встретиться с пристальным взглядом желтых глаз. Узкие, словно случайно проскочившая искра, что разделила радужку напополам, зрачки то увеличиваются, то уменьшаются, практически пропадая, и Маринетт, затаив дыхание, следит за их пляской столь внимательно, словно от этого зависит её жизнь. Возможно, так оно и есть. Контраст температур, разница ощущений, — всё это до одури пугает. Воздух в легких заканчивается слишком резко, слишком больно, и Маринетт кашляет, пытаясь восстановить дыхание, но всё летит коту под хвост: организм, ошеломленный скачком адреналина, будто забыл, каково это — потреблять кислород. В змеиных глазах напротив мелькает что-то человеческое, уже более понятное, и Лука, наклонившись, тонким язычком проходится по пересохшим губам Маринетт, заставляя разжать крепко сцепленные от страха зубы. Спасительный глоток воздуха отрезвляет, а за ним ещё один и ещё, и Маринетт начинает успокаиваться: на смену панике приходит туманное, но вполне объяснимое осознание: если её ещё не съели и не убили — значит, шансы выжить довольно-таки высоки. — Лука, — едва слышно шепчет она, наблюдая, как полузмей играет хвостом, вырисовывая на асфальте сияющие круги. Мелкая чешуя, ловя свет притаившегося фонаря, переливается аквамарином. Услышав своё имя, Лука поднимается во весь рост, вновь нависая над ней. Его губы размыкаются, силясь что-то произнести, но из глотки вырывается лишь обеспокоенное шипение. Помедлив, он решительно протягивает чешуйчатые руки к девушке, кладя их на плечи, скрытые лишь тонким шифоном платья. От уверенных прикосновений кожа покрывается мурашками, и Маринетт к очевидному удовольствию наблюдателей мелко вздрагивает. Адриан тихо рычит, ревниво напоминая о своем присутствии, а затем, наклонившись, касается кончиком бархатного языка обнаженной шеи жертвы. Горячий и шершавый. Живой. Маринетт застывает, завороженная. Адриан, поняв, что сопротивления не последует, решает не останавливаться на достигнутом, спускаясь языком к ложбинке между ключицами. Он вылизывает медленно, деловито; осторожно, но смело ведет скользким кончиком вверх-вниз, а затем, будто играясь, прикусывает покрасневшую кожу, сразу же зацеловывая отметины от зубов. Маринетт тихо скулит, слабо барахтаясь в объятьях, а затем прикрывает глаза, стараясь не умереть от смущения. Прикосновения чешуйчатых пальцев к плечам, горячего языка к шее возбуждают, заставляя колени мелко подрагивать, а ткань белья — поспешно намокать, что, судя по хитрому оскалу Луки, не ускользает от внимания бестий. — Маринетт, — со свистом произносит Лука, а затем, будто злясь сам на себя, прикусывает тонкий язычок, морщась. Человеческая речь дается ему с трудом, но он, в отличие от Адриана, который полностью поддался животным инстинктам, все еще пытается завести разговор. — Лука, — Маринетт приоткрывает веки, выдавливая из себя слабую улыбку. Сложно сохранять спокойствие и благоразумие, когда одна из шерстяных лап, проскользнув под короткую юбку, уже вовсю орудует между подрагивающими бедрами. — Лука, — повторяет она еще раз, едва сдерживая стон. Куффен недоуменно прищуривается, а затем, раздраженно ударив хвостом по асфальту, собирается в кольца, опускаясь ниже и проскальзывая гладкими ладонями по стройному девичьему телу. Зацепив когтями белье, он стаскивает ненужный предмет одежды и, к обжигающе острому смущению Маринетт, несколько секунд жадно рассматривает обнаженное лоно и покрытые шерстью пальцы, быстро снующие по набухшему клитору. Маринетт хватается рукой за подол платья, то ли пытаясь задрать его еще выше, то ли наоборот — опустить, прикрыв наготу. Пальцы Адриана замедляются, милостиво позволяя змеиному языку присоединиться к пиршеству: проходить круговыми движениями по чувствительной головке клитора, а затем резко спускаться ниже, пробуя на вкус тягучую смазку. Маринетт выгибает спину, пытаясь уйти от слишком сильных ласк, но сзади раздается предупреждающий рык, и она послушно замирает, обмякая в крепких объятьях возлюбленных. Раскрыв рот, она вовсю упивается раскаленным и плотным, словно сталь, воздухом, наполняющим ее легкие и заставляющим всхлипывать еще громче, звучнее, красноречивее. — П-приятно? — голос Адриана хрипит, но он не сдается, буквально выплевывая знакомую какофонию звуков. Властные лапы сильнее прижимают Маринетт к нему, и она послушно потирается бедрами о ничем неприкрытый напряженный член. Лука, что-то неразборчиво шелестя, впивается в клитор, захватывая его внутрь горячего рта. Горло начинает першить, стоны смешиваются с гулким покашливанием, и Маринетт втягивает спасительный кислород носом, зажмуриваясь. Всего становится слишком много: ощущения переплетаются, смешиваются, словно дикий коктейль, а затем взрываются, вызывая перед глазами разноцветные всполохи. — Х-хватит, — выдыхает Маринетт и с усилием сводит колени, стараясь не обращать внимания на недовольное шипение. — Пожалуйста, хватит… дразнить. Лука с Адрианом озадаченно переглядываются, но замешательство красуется на их видоизмененных лицах всего на пару мгновений, а затем, сжавшись, исчезает, уступая место хищным оскалам. Маринетт тяжело сглатывает, понимая: попала. Однозначно попала. Подхватив мягкой лапой девушку под живот, Адриан тянет ее бедра на себя, сначала медленно пристраиваясь, а затем сразу же входя до конца. Маринетт громко всхлипывает, дергаясь и пытаясь уклониться от успокаивающих ласк теплого языка на своей шее: боль огненным колесом проходит по низу живота и растянутым мышцам, и кажется, что обилие смазки лишь сильнее разжигает зарождающийся пожар. Ее буквально разрывает от противоречивых ощущений: от боли до сводящей челюсти и хриплых выдохов, срывающихся с пересохших губ, до странной истомы, заставляющей перестать сопротивляться и попытаться расслабиться в крепкой звериной хватке. Адриан же, рыкнув, медленно и плавно выходит, чтобы опять вставить член сразу на всю длину. А потом ещё раз. И ещё. — Пож…пожалуйста, — рычит Адриан, начиная двигаться быстрее. Он выпускает когти, и Маринетт резко дергается, чувствуя, как они, острые и твердые, оставляют болезненные борозды на мягком животе. Лука неодобрительно дергает хвостом, но не вмешивается: сжав пальцами бедра девушки, он отрывается от клитора и проводит языком ниже, касаясь кончиком раздвинутых складочек и мельтешащего туда-сюда члена. Маринетт впивается взглядом в кирпичную стену, не видя ничего перед собой. В голове топкий туман, окутывающий ее с макушки до ног, на теле — лапы, когти, языки, чужая кожа и соленые капли пота, стекающие по спине и бедрам. Член двигается неумолимо: выходит, размазывая вязкую смазку, а затем вколачивается сильнее, чтобы потом повторить свой цикл заново, заставляя Маринетт стонать, изгибаться, а ее колени — дрожать так, словно Париж только лишь на этот вечер превратился в сейсмоактивный Токио. Адриан напрягается, властно обхватывает Маринетт, подушечками лап находя вставшие соски, царапает раскрасневшуюся кожу, а затем содрогается всем телом и рычит так громко, что Маринетт зажмуривается от страха, чувствуя как пульсирующий член заливает спермой ее ягодицы и ноги. Адриан расслабляется. С пошлыми звуками он выходит из девушки, оседая, и изможденное тело Маринетт падает прямиком в объятья Луки, который, кажется, только этого и ждал. Змей крепко прижимает усталую жертву к себе, обхватывает ее ноги чешуйчатыми кольцами и успокаивающе слизывает скатывающиеся по щекам капельки слез. Он медленно оглаживает дрожащую в его руках фигурку, играет с растрепавшимися прядями иссиня-черных волос, ласково целует липкую шею и с каждой секундой всё теснее и теснее вжимается в Маринетт, словно хочет ужом проползти под ее кожу и остаться там до лучших времен. Маринетт испуганной мышкой замирает в смертельных объятьях, и Лука срывается: с неразборчивым шелестом он странно дергается, а затем резко спускает руку к основанию хвоста, где из неприметных чешуйчатых складок выползает возбужденный, сочащийся смазкой член. Головка юрко прячется в сжатом кулаке, и ладонь начинает двигаться: то совсем медленно, даже лениво, то ожесточенно, словно пытаясь оторвать член к чёртовой матери. Лука шипит, облизывает шею и грудь жертвы, пожирает ее голодными глазами, а кончик хвоста осторожно проскальзывает под платье, заставляя Маринетт вздрогнуть и громко застонать. В отличие от Адриана, он двигается осторожнее, ласковее: вводит неглубоко, делает несколько фрикций, а затем вытаскивает и припадает к клитору, доводя жертву до полуобморочного состояния. — Маринетт, — бормочет Лука себе под нос, облизывая пересохшие губы. — Маринетт. Маринетт разлепляет веки, встречается со змеем взглядом и чувствует, как земля под ногами начинает стремительно уплывать. Лука что-то шипит, в контраст нежному хвосту ещё усерднее дергает ладонью на члене, и Маринетт, боясь сойти с ума, утыкается головой в подставленное плечо, позволяя оргазму утащить ее в липкие объятья темноты.

***

— Маринетт? Мари что-то неразборчиво бормочет, а затем переворачивается на другой бок, пытаясь закопаться поглубже в одеяло, но кто-то упрямый и определенно крайне навязчивый сдергивает пуховый щит, заставляя ее поежится от ночной прохлады. — Что такое… — недовольно хрипит она: в горле суше, чем в пустыне Сахаре. — Ты… эм… ты кричала, — обладатель голоса, определенно Адриан, устало вздыхает, а затем прикладывает сухую ладошку к ее лбу. — Если быть точнее, громко стонала, — с хихиканьем поправляет его Лука, прижимаясь к Маринетт с другой стороны. — Вот мы и подумали, все ли нормально? Маринетт недоуменно хмурится, но злодейка-память великодушно делится с ней остатками ночного кошмара, и девушка утыкается лицом в подушку, пытаясь скрыть пунцовые от смущения щеки. — Фсё номально, — бормочет она во влажную наволочку, пытаясь не умереть от стыда. Лука и Адриан удивленно переглядываются, а затем одновременно улыбаются, целуя соню в обнаженные плечи. Тонкая маечка легко сминается под нежными пальцами возлюбленных, и через несколько долгих, полных истомы минут Маринетт начинает стонать уже совсем не во сне. Раскинув ноги, она поддается дразнящим ласкам и мокрым поцелуям, зажмуривая глаза от сладострастных ощущений. — Бедная-бедная мышка, — едва слышно шепчет Адриан, но Маринетт, изгибаясь и всхлипывая, не замечает ничего вокруг. Сузившиеся зрачки Луки, разделившие ярко-желтую радужку напополам, словно молния закатное небо, похотливо блестят, подначивая когтистые лапы еще сильней и сильней терзать размякшее после сна тело. Маринетт громко стонет, а затем открывает глаза.