Трещина

Мо Гуань Шань выныривает из сна волнами: что-то теплое и ласкающее приятно согревает бока и тяжелым дыханием утыкается в спину. Словно большой волк из сказки: ободранная и куцая шерсть свисает по бокам, пасть раскрыта, а там — зубищи размером с большие пальцы; взгляд тоже недобрый — пугающий, а все равно жмется. Притирается близко-близко, будто к сердцу ищет дорожку. И почему-то не кажется, что когда отыщет — возьмет в тиски пасти и разорвет в клочья. И теплота подтверждает это. Темнота палаты, отданной в его распоряжение, скрадывает все пищащие непонятые приборы, создает подобие дома и какого-то странного, немного холодного уюта. Будто он не в больнице сейчас бока отлеживает, а сидит где-нибудь дома у Тяня и ждет его. Ждет, потому что это большое и черное недоразумение пропало с радаров, и поймать сигнал снова все равно не удастся. Будто специально взял и растворился — исчез. Оставил одного с непонятным на душе, кинув напоследок: «ну, тут уж разбирайся без меня». Мудак. И последнее сообщение, которое отправил ему Мо Гуань Шань, это подтверждает, потому что он так и написал — мудак. Точка. И пусть он только с этим поспорит. Сон постепенно слетает с глаз: картинка становится четкой, осознанной. Ощущение холодного уюта Хэ Тяневской квартиры тает: запахи медикаментов и противной стерильности забиваются в легкие и портят все. Маячившая где-то на периферии призрачная свобода тает, не успев оформиться в четкую мысль. Гуань Шань тяжело вздыхает — его все так конкретно заебало, кто бы знал. Он тянется совсем чуть-чуть, чтобы не растревожить старые раны, чувствует — что-то не так. Что-то мешает двигаться и как-то аккуратно сдавливает, будто в тиски схватили и все — не вырваться. Первое мгновение это пугает, потому что Шань не привык, чтобы было так: тепло и спокойно где-то там, рядом с легкими. Шарит руками по одеялу и натыкается на обруч из рук, что так нежно и крепко сжимают, не давая освободиться. И руки эти, что сжимают, такие же ободранные, как у него. Знакомые. И плевать на темноту, стерильность и въедливый писк — он узнает эти руки из тысячи. — Тянь? — хрипло со сна говорит, хватаясь за запястье и чувствуя ритм сердца. Спокойный, ровный — родной и как-то странно успокаивающий. Тянь не отвечает — спит, и даже пульс не скачет в венах чечеткой. Шань сжимает сильнее, стараясь прочувствовать и привыкнуть, что теперь уж точно нет никаких расстояний. Что грозное «мудак» можно сказать прямо в лицо, а не ждать сотни минут в ожидании «прочитано». Хэ дышит куда-то в лопатки, невесомо утыкаясь носом, сцепляет руки сильнее, и Шань постепенно уплывает, позволяя волку петлять по извилистой тропинке сердца.